«Легко тебе говорить, когда твой человек всех 'умыл», — проворчал про себя Олег, но вслух лишь кашлянул: — Согласен. Тогда напоследок… состроим «Пагоду»!

— Вы имеете в виду стих-пирамиду? — уточнил Алексей.

Это задание считалось верхом мастерства. Нужно было составить стихотворение, где каждая новая строка длиннее предыдущей — от одного слова до семи, и при этом соблюсти рифму, ритм и, самое сложное, ответить зеркально на каждую строку противника, сохранив общий смысл. Обычно такие вещи пишут неделями, а тут — за столом, после доброй порции вина.

Когда лодки любопытных мещан наконец разошлись, на палубе судна, где пировали наши герои, воцарилась тишина. Но внутри каюты напряжение достигло апогея.

Городничий Олег прочистил горло и задал первую — «фундаментальную» — ступень пагоды: — Тростник, тростник.

Троицкий городничий затаил дыхание: задача была коварной — удвоение слов в начале пирамиды требовало безупречного чувства ритма.

Алексей Морозов медленно поднялся, подошел к резному поручню, глядя на темнеющую воду, и отозвался: — Стихи, стихи.

Олег, чеканя слова, добавил вторую ступень: — Хладом веет, зеленью дышит.

Алексей парировал с легкой улыбкой: — Красотой манит, тайной чарует.

— На берегах Волги, в излучинах Дона, — Олег тоже встал и подошел к Алексею почти вплотную. — Где сердце стонет, где радость искрится, — Алексей отвечал легко, будто читал по памяти.

— Завеса из изумрудов, копья из чистого нефрита, — голос Олега окреп. — Весенние цветы и осенняя луна, туманы да дожди над Невой, — Алексей рассмеялся, подхватывая ритм.

— В пустом сердце сорняк не растет, статный ствол простым дровам не чета! — Городничий уже почти кричал, упиваясь звуками слов. — В чистом звоне — стон металла и камня, в горьком плаче — скорбь самих богов! — Алексей не отставал, чеканя каждое слово.

— Драконий посох в руках чародея, зов бури в священной долине! — Олег наступал шаг за шагом. — Шепот леса — точно тайная исповедь, рокот родника — будто горькие слезы! — Алексей не отступил ни на дюйм.

— Лунный шлейф девы небесной тихо струится, глас флейты принцессы нежно поет! — Олег смотрел Алексею прямо в глаза. — Песнь негромкая — богини хмелеют, стих возвышенный — девы впадают в транс! — Алексей отвечал так, будто сами музы шептали ему строки.

— Браво! — вскричали разом и Троицкий городничий, и даже чиновник Каменский.

Все думали, что это финал, но Олег замахнулся на восьмую, запредельную ступень: — В лесной чаще вино пить — за тенями в кубке следить, на камнях в шахматы играть — звон костей слушать.

Лицо Алексея стало предельно серьезным. Он понимал: это предел мастерства. Он выдыхал слова медленно: — Под луною поэт в пьяном танце кружится, у реки старец мудрый о небе вздыхает.

Но Олег не унимался, продолжая наращивать сложность: — Изгнанник верный в печали бродит средь лилий, отшельник в усадьбе покой находит в цветах.

По лбу Алексея катился пот, он чувствовал, как закипает мозг, подбирая созвучия: — Струны лютни слезами горькими плачут, в песне походной пыль да песок на зубах.

Наконец, Олег выдал последнюю, венчающую пагоду строку и замолчал, глядя на студента со сложным чувством: — Ежели в искусстве игры на цитре нет равных владыке, то в изяществе манер — не сыскать достойнее зама.

Алексей Морозов выдохнул, чувствуя, что отдал все силы: — Пусть расцвет поэзии пришелся на славные годы, но в поисках истинной грации — взоры обращены к истокам.

В каюте повисла тишина. Городничий медленно опустил руки и, ко всеобщему изумлению, отвесил Алексею низкий, искренний поклон: — Признаю ваше превосходство. Благодарю за науку.

— Не стоит, ваше высокоблагородие. Почитаю за честь, — Алексей поспешил ответить поклоном на поклон.

Цветочная лодка причалила к берегу, и стороны начали прощаться.

Троицкий городничий и Алексей Морозов сели в заранее приготовленный экипаж и отбыли. Чиновник Каменский почтительно откланялся и направился в управу на своей лошади.

Молодой городничий некоторое время стоял на палубе, глядя им вслед, а затем вернулся в каюту. Как только он поднялся на второй ярус, ему навстречу вышла девушка в платье белом, как свежевыпавший снег. Лицо её было словно сошло с изящного полотна. Она кротко спросила: — Папенька, неужто тот человек уехал?

Городничий улыбнулся дочери: — Уехали все до единого.

У Олега были близнецы, которым исполнилось по тринадцать-четырнадцать лет. Сын, Константин, был юношей тихим и вдумчивым, всё свободное время проводил за учебниками. Дочь же, Софья, была старше брата на несколько минут и отличалась острым умом и живостью характера, за что отец её обожал. Несмотря на то что девицам в университетах места не было, Олег нанимал ей лучших домашних учителей. Он хотел, чтобы она знала музыку, живопись и поэзию — для души и благородного воспитания.

Однако Софья оказалась одарена сверх меры. Она схватывала всё на лету, и через пару лет учителя в смущении просили об отставке, так как ученица превосходила их в знаниях. С тех пор она училась сама, читая книги из обширной библиотеки отца.

Единственное, что её печалило — затворническая жизнь. Олег, желая порадовать дочь, взял её сегодня на лодку. И хотя Софья всё время оставалась наверху, она не пропустила ни одной сцены, ни одного слова. Даже ту самую «пагоду», которую Олег выдал в конце, сочинила она и передала отцу через горничную.

Теперь, когда их семейный союз не смог одолеть Алексея, Софье стало любопытно: — Как вы думаете, папенька, этот Морозов… он сравнится талантом с нашим господином Верещагиным?

— Вряд ли, — покачал головой Олег. — Даже если они равны в остроте ума, Верещагин много старше и повидал жизнь. Опыт — вот в чем разница.

Софья прикрыла рот ладошкой, скрывая улыбку: — Но разве вы не говорили, что молодежь нынче хваткая? По крайней мере, они оба — люди выдающиеся.

— Это так, — вздохнул Олег. — Судьба любит равновесие. Дала мне одного таланта, а Троицкому — другого. Никого не обделила.

— Ах, как бы мне хотелось увидеть их честный спор! — мечтательно произнесла Софья.

— И не думай, — отрезал отец. — Нынче год важный, Верещагину к государственным экзаменам готовиться надобно, нельзя его отвлекать пустяками.

— Вот как… — Софья нахмурила свои тонкие брови. — Папенька, вы бы посоветовали господину Верещагину быть сдержаннее в письме. Его слог хоть и прекрасен, но слишком уж дерзок и язвителен. Судьи на экзаменах такого не любят.

Олег лишь горько усмехнулся: — Сколько раз я ему это твердил! Просил: «Спрячь когти, не обличай пороки хотя бы в экзаменационном листе». А он — ни в какую. Видно, пока не обожжется — не поймет.

— Дай бог, чтобы всё у него сложилось удачно, — искренне пожелала Софья.

Тем временем в просторном экипаже Троицкий городничий сидел напротив Алексея, и лицо его так и сияло от счастья. Удача сама шла к нему в руки. Понимая, что пора наградить героя дня, он мягко произнес: — Послушай, Алексей. Нынче же подавай прошение на уездный экзамен. Обещаю: первое место будет твоим.

По неписаному правилу, тот, кто становился первым на уездном уровне, почти гарантированно получал звание студента. Фактически, городничий предлагал: «Просто напиши что-нибудь сносное, а чин я тебе обеспечу».

Алексей Морозов ответил с вежливой, но грустной улыбкой: — Благодарю за вашу милость, ваше высокоблагородие. Но, к великому сожалению, я сейчас в трауре по родителям. Ближайшие два года мне заказан путь к экзаменам.

Согласно законам империи, после смерти отца или матери полагалось соблюдать траур три года. В это время запрещалось не только участвовать в конкурсах на чины, но и играть свадьбы или посещать шумные празднества. Даже на Рождество не полагалось наносить визиты родственникам.

Что же оставалось делать? Лишь предаваться скорби, читать книги, да, быть может, отправиться в дальнее путешествие под предлогом обучения, чтобы хоть как-то развеяться.