Кто-то из толпы робко крикнул:

— Побойтесь бога, не бейте старика! Полицию позову!

Но один из нападавших — дюжий детина с расхристанной грудью, на которой виднелась грубая татуировка — обернулся и прорычал: — Не в свое дело не суйся, а то и тебе бока наломаем! Толпа мигом притихла — видать, банда была тертых калачей.

Детина только начал хорохориться, как из рядов зевак вывалился Стёпа-верзила. — А ну, шалишь! — взревел он, замахиваясь… и тут же растянулся на земле — кто-то ловко подставил ему подножку.

Детина ухмыльнулся:

— С тыла зайти вздумал?

Он развернулся, готовясь всадить пудовый кулак в голову парня. Но Стёпа, падая, так удачно врезался головой детине в поясницу, что тот только крякнул и потерял равновесие.

Тут в круг ворвался Алексей. Увидев избитого отца, он точно рассудок потерял. Кровь бросилась в голову, глаза налились яростью. Схватив подвернувшееся под руку коромысло, он кинулся на троих лиходеев.

Но внезапности не вышло. Двое разбойников мигом перехватили коромысло и так поддали Алёше, что тот отлетел в сторону. Стёпа хотел было прийти на помощь, но детина на земле вцепился ему в ноги мертвой хваткой.

Лиходеи, гогоча, окружили Алексея, намереваясь проучить его так же, как батюшку. Однако Морозов-младший, хоть и был слабее телом, оказался отчаянно смел: он вцепился в ногу ближайшего обидчика и впился в неё зубами, точно дикий зверек. Тот завыл, задергался, но Алексей держал крепко, невзирая на удары.

— Не трожь брата! — Громовой голос разорвал гул толпы.

Народ расступился, и в круг вылетел Николай, размахивая сверкающим кухонным тесаком. Вид у него был самый что ни на есть душегубский.

Разбойники переглянулись. Одно дело — старика поколотить за чужие деньги, и совсем другое — под нож лезть. Видя, что противников прибывает и каждый следующий — безумнее предыдущего, они решили, что пора сматывать удочки.

Двое мигом дали стрекача, бросив своего товарища, в чью ногу всё еще мертвой хваткой вцеплялся Алексей. Ну а тому, кто остался… что ж, оставалось только уповать на милосердие божье, да на крепость штанов.

Из четверых нападавших двое позорно бежали, один оставался в «мертвой хватке» у Алёши, а последнего Стёпа-верзила впечатал в пыль мостовой.

Николай и не думал гнаться за беглецами. Он крутанулся на месте и приставил сверкающее лезвие тесака к горлу того мерзавца, которого грыз Алексей. — А ну, пусти его! — гаркнул он не своим голосом.

Разбойник задрал руки к небу и заскулил на всю площадь: — Сдаюсь! Сдаюсь, ваше благородие! Уймите вы этого беса, пускай он меня отпустит!

Только тогда Алексей разжал челюсти и с отвращением сплюнул кровь. Голова его гудела, точно церковный колокол, но он, не обращая внимания на боль, шатаясь, бросился к отцу. Николай Павлович лежал неподвижно. Алёша дрожащими пальцами коснулся его шеи — слава Богу, живой, просто в беспамятстве. Он облегченно выдохнул, закашлялся и, обернувшись к обступившим их зевакам, крикнул со слезой в голосе: — Православные! Помогите позвать полицию и лекаря! В долгу не останусь, по-царски отблагодарю!

Слово «отблагодарю» подействовало магически. Из толпы вызвался какой-то мещанин: — Я мигом, барин!

Но его придержал за локоть рассудительный старик: — Лекаря зови, а с полицией погоди, не ровен час — сами виноваты останетесь.

Мещанин смекнул, в чем дело, кивнул и припустил к ближайшей аптеке. Алексей же, пытаясь привести отца в чувство, спросил старика: — Отчего же в полицию нельзя?

— Эх, мил человек, — вздохнул тот. — Полиция — это деньги немалые, да и волокита. А эти молодчики — они ведь из Хортовой ватаги. За ними такая сила стоит, что и не снилось.

— Плевать мне на их ватаги! — огрызнулся Алексей, и в глазах его блеснул недобрый огонек. — Ежели с батюшкой что случится — я всю их свору из-под земли достану.

Тут подал голос детина, которого Стёпа придавил к земле: — Ты, щенок, не зарывайся! Лучше отпусти по-хорошему, не то узнаешь, почем фунт лиха.

В ответ Алексей просто плюнул ему в рожу кровью: — Если отец не встанет — я тебя своими руками на куски порежу.

Даже разбойник притих: по глазам мальчишки было видно, что тот не шутит. — Да за что ж такая честь? — пробормотал детина. — Из-за какого-то нищего писарчука…

— Батюшка мой не писарчушка! — почти сорвался на крик Алексей. — Он — Кандидат Императорского университета! Понимаешь ты, дубина, на кого руку поднял⁈ — И уже к старику: — Зови околоточного, слышишь⁈

В толпе охнули. Никто не ожидал, что этот старик в лохмотьях окажется человеком с чином и званием. Старик-советчик мигом переменился в лице и бросился за будочником. Оскорбление «ученого мужа» — это уже не просто драка, это скандал на всю губернию! Народ заволновался, послышались угрожающие выкрики в адрес связанных бандитов.

Детина совсем струхнул. Он закрутил головой, ища кого-то в толпе: — Эй! Ты же говорил, что он просто старый пьяница из приживалок! Что ж ты про чин-то молчал⁈

— Кто говорил⁈ — в один голос вскричали Алексей и Кинюша.

— Да был тут один… — детина замялся. — Еще минуту назад здесь терся.

Пока мужики вязали бандитов, с восточной стороны раздался свисток и крики: «Разойдись!». Толпа расступилась, пропуская двоих в серых шинелях с красными околышами.

Старший из них, унтер-офицер, окинул поле боя строгим взглядом: — Кто тут пострадавший?

— Вот этот господин, — Кинюша выступил вперед, прикрывая собой окровавленного Алёшу. — Напали на Николая Павловича Морозова, Кандидата нашего уезда.

Унтер посмотрел на избитого старика, на его рванье, и лицо его скривилось в пренебрежительной гримасе: — Это-то — Кандидат? Что-то не больно похож. В чем дело-то?

Николай быстро изложил суть дела. Унтер слушал, и лицо его становилось всё суровее. Он подошел к черному детине, сорвал с него куртку и увидел на плече клеймо — голову тигра. — Та-ак… Это же люди из «Тигрового братства» соседнего уезда. Друг любезный, ты границы-то попутал.

— Что⁈ Из чужого уезда⁈ — Толпа взревела так, что задрожали стекла в храме. — В нашем городе наших людей обижать⁈ Не бывать тому!

Тут подоспел и лекарь. Осмотрев Николая Павловича, он успокоил Алексея: — Раны пустяковые, в кости трещин нет, но, кажись, вывих сильный. Надо везти в больницу, чтоб костоправ вправил, не то рука отсохнет.

Стёпа-верзила где-то раздобыл телегу: — Давай, Алёша, подмогни!

Они бережно уложили отца на солому. Кинюша тем временем отвел унтера в сторону. Алексей заметил, как в рукав полицейского незаметно перекочевал увесистый кошелек. Унтер сразу подобрел и заулыбался: — Везите, везите! Жизнь человеческая — она дороже всяких протоколов. Но завтра непременно в участок — показания дать!

— Будем как штык, ваше благородие! — Кинюша козырнул и побежал догонять телегу.

Толпа разошлась, рынок зашумел по-прежнему, смывая следы крови с камней. Но все понимали: эта история так просто не кончится. Когда затронута честь двух уездов — жди большой грозы.

Втроем они поспешили за лекарем и вскоре остановились перед дверями аптеки. Едва Алексей увидел над входом вывеску «Милосердие», как тотчас понял, отчего давешний лекарь при виде него так оторопел.

На сей раз приказчики не стали гнать их в шею. Напротив, они мигом вынесли старую дверь, бережно уложили на неё Николая Павловича и внесли в покои, созывая лучших костоправов.

Глядя, как батюшку уносят на перевязку, Алексей наконец-то выдохнул. Силы разом оставили его; едва он опустился на стул, как по всему телу — и на лице, и на спине — запульсировала такая острая боль, что он невольно скривился и зашипел сквозь зубы.

Стёпа-верзила и Николай тут же подскочили к нему: — Алёша, что с тобой? — Алексей поднял голову и, превозмогая боль, выдавил улыбку: — Сами-то вы как? Целы?