Алексей насторожился: — Не тот ли это ревизор из Петербурга?

Максим кивнул: — Некий Суховеев. С самого утра сидит, засел как клещ. Я уже и так, и эдак намекал — мол, дела у меня, гулять ухожу… А он сидит! — Максим сердито засучил рукава. — Ну, сейчас я ему устрою «радушный прием».

Алексей не успел его придержать и был вынужден последовать за ним во двор.

Там, под сенью старой яблони, на каменной скамье сидел человек. На вид ему было лет сорок: лицо волевое, взгляд цепкий, соколиный. Было в его осанке нечто такое, что выдавало привычку командовать, — человек явно не робкого десятка.

Но на Максима это не произвело впечатления. Он подошел вплотную, заложил руки за спину и принялся сверлить гостя яростным взглядом.

Человек, не меняясь в лице, произнес спокойным, глубоким голосом: — Максим Вениаминович, прошу вас, примите моё предложение. Его говор был странным: в нем мешались столичный прононс, южный южнорусский акцент и резкие нотки, характерные для офицеров, долго служивших на окраинах. Видно было, что этот человек легко впитывает чужие привычки.

Тут Максима «понесло». Он начал что-то быстро и гневно выговаривать гостю на местном, сугубо провинциальном диалекте, пересыпая речь такими словечками, что даже Алексей понимал его через слово.

Бедный «ревизор», окончательно запутавшись в этом лингвистическом лабиринте, беспомощно посмотрел на Алексея. — Позвольте узнать, что ваш друг изволит говорить?

Алексей деликатно кашлянул: — Если вкратце, то он сказал: «Хоть сто раз повторите — проку не будет».

— И это всё? — Суховеев недоверчиво приподнял бровь. — Он распинался добрых пять минут! — Остальное было… для выразительности. Местное наречие весьма богато на эмоциональные связки, не имеющие прямого смысла, — со сдержанной улыбкой пояснил Алексей.

Лицо Суховеева на миг потемнело, но он быстро взял себя в руки. — Скажите, Максим Вениаминович, что должно случиться, чтобы вы согласились послужить Отечеству вместе со мной?

Максим пробурчал что-то совсем нечленораздельное под нос. Алексей переспросил, и тот повторил тише: — Вот когда из порученцев в губернаторы выйдет, тогда и поговорим.

Суховеев горько усмехнулся: — Если вы придете ко мне сейчас, когда я мал и небогат, — это будет соратничество. А если я достигну вершин и позову вас тогда — это будет лишь милость к прихлебателю.

Максим снова выдал тираду на диалекте. Алексей перевел: — Сокол выбирает достойное дерево для гнезда.

Суховеев медленно поднялся. Он был невысок, но в этот момент казался выше всех присутствующих — сказывалась выправка, закаленная в пограничных стычках. Он кивнул Максиму: — Я еще вернусь. Затем он внимательно, изучающе посмотрел на Алексея и, не говоря ни слова, стремительно вышел со двора.

Когда стук копыт затих в переулке, Алексей не выдержал: — И кто поверит, что ты, признанный мастер слова, вдруг «забыл» русский литературный язык?

Максим невесело усмехнулся: — Это была самооборона. У этого человека голос такой… убедительный. Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже готов собирать чемоданы и ехать с ним хоть на край света. Пришлось прикинуться деревенщиной, чтобы не поддаться чарам.

Алексей кивнул, задумчиво глядя на пустую скамью. — Мелкий чиновник пытается заполучить в секретари самого известного острослова губернии… Это либо неслыханная дерзость, либо великая прозорливость. Как ты думаешь?

Максим пригласил друга сесть. — Первый раз вижу такого субъекта. У меня чувство, Алексей, что если он в кого вцепится, то уже не отпустит.

— А почему он выбрал именно тебя? — спросил Алексей.

— Ну, — Максим самодовольно хмыкнул, — слава о моих талантах бежит впереди меня. К тому же он наверняка знает, кто мои учителя.

Алексей сразу всё понял. Учителя Максима были известными людьми, чье слово имело вес в Петербурге. Видимо, Суховеев, прибыв в губернию и наткнувшись на холодный прием местных властей, решил зайти с фланга — через людей талантливых, независимых и имеющих связи.

Однако Максим не спешил давать ответ. За его маской провинциального остряка скрывалась позиция многих влиятельных людей губернии: пока ситуация в столице и в штабе нового командования не прояснится, связывать себя обязательствами — значит идти на неоправданный риск.

Разговор плавно перетек на сводки с фронта. Пользуясь неразберихой при смене командования, вражеские отряды и пиратские флотилии устроили настоящий террор на побережье. Особенно тяжело приходилось Николаеву и Нижнедару — из-за обилия шпионов и задержек с подкреплением города буквально задыхались в осаде.

Алексей пришел к другу, чтобы отвлечься от домашних неурядиц, но при упоминании о страданиях соотечественников его лицо потемнело. — «Поэт в России — больше, чем поэт», говорят… Но сейчас я чувствую, что мы, люди пера, совершенно бесполезны, — с горечью произнес он.

Максим хмыкнул: — Ну, Алеша, ты зря так. В нашей истории военачальники-литераторы не редкость. Вспомни хоть Дениса Давыдова или Грибоедова — разве их муза мешала им служить Отечеству?

— Знаю я всё это! Но «далекое эхо» не лечит раны! — Алексей в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Враг бесчинствует в нескольких верстах отсюда, а мы сидим и рассуждаем. Это бессилие сжигает меня изнутри.

Максим улыбнулся: — В такие моменты всегда тянет лично броситься в атаку с саблей наголо. Но поверь, найти верную стратегию для спасения востока — это не меньший подвиг. Он поднялся, зашел в дом и вынес увесистую папку с рукописью. — Я тут набросал план по усмирению неприятеля. Хочу подать его новому губернатору. Взгляни своим свежим глазом, покритикуй.

Алексей углубился в чтение. Стратегия Максима была радикальной: он предлагал «вырвать проблему с корнем». Основной удар должен был нанести флот — уничтожить базы снабжения врага на островах и отрезать пути к отступлению. Максим настаивал на том, что «оборона побережья начинается в открытом море, и один боевой корабль стоит десяти сухопутных полков».

В конце рукописи Максим даже приложил воодушевленное стихотворение:

«Один оплот среди морской пучины,Сколько надежд в огне его сгорело?Но новый вождь ведет свои дружины,И гордый флот берется вновь за дело.В пылу боев весна проходит мглою,И в шуме волн погоня не стихает.Победа ждет! С надеждой и мольбоюНас край родной на подвиг вдохновляет!»

Алексей усмехнулся про себя: «А Максим-то мастер льстить, когда хочет. Одной строфой умудрился воспеть и Истомина, и Корнилова, и всех адмиралов разом». Но после месяцев изучения ситуации Алексей понимал: надежда Максима на то, что враг будет разбит уже к следующему лету, — утопия.

При всей гениальности замысла, Максиму не хватало понимания бюрократических интриг. — Твой план хорош, — мягко начал Алексей, — но чтобы его исполнить, нужно увеличить флот и сосредоточить всю власть в одних руках. А это значит — забрать деньги у местных олигархов и лишить влияния портовых магнатов, которые кормятся с контрабанды. Кто же тебя поддержит?

— Я предлагаю это ради блага России! — упрямо буркнул Максим. — Губернатор обязан меня поддержать!

— Не поддержит, — отрезал Алексей. — Судьба адмирала Лукова еще слишком свежа в памяти. Губернатор не захочет повторить его путь.

При упоминании имени Лукова Максим заметно сник. Адмирал Луков был начальником обороны этих мест несколько лет назад. Он действовал решительно: железной рукой навел порядок в портах, разогнал спекулянтов и, собрав все силы в кулак, нанес сокрушительный удар по вражеским гнездам. Он побеждал, он был героем… но его активность задела интересы столичных дельцов, имевших долю в приграничной торговле. В итоге героя обвинили в превышении полномочий, и он едва избежал каторги.

Адмирал Луков — человек, чья слава гремела от запада до востока, — закончил свой путь трагически.

Многие шептались, что он пал жертвой столичных интриг и не угодил военному министру. Но Алексей видел ситуацию иначе. Он понимал, что Луков расшиб лоб о два слова, ставшие проклятием империи: «Закрытие портов».