Алексей, сам весь в слезах, изо всех сил пытался успокоить бьющегося в истерике родителя: — Прости меня, папа, я перед тобой виноват. Заставил тебя так страдать.

На самом деле еще позавчера ночью юноша отправлял человека в город, чтобы передать, что он жив и невредим, но отец, по всей видимости, к тому моменту уже уехал искать его по дорогам и разминулся с гонцом.

Они долго плакали и смеялись, не в силах поверить своему счастью. Наконец Николай Павлович немного пришел в себя, внезапно увлек Алексея за собой, повернулся лицом на запад, туда, где догорали лучи заката и с размаху опустился на колени. Он заставил сына сделать то же самое и трижды отвесил земле нижайшие, благоговейные поклоны. Опустив голову, мужчина истово и со всей серьезностью обратился к небесам: — Боже! Лишь благодаря твоему безграничному милосердию и защите мой Алёша вернулся домой целым и невредимым. Раз уж ты внял моим смиренным молитвам и исполнил заветное желание твоего раба, то теперь и мой черед исполнить то, что я тебе пообещал.

Алексей, слегка опешив от такого зрелища, тихонько дернул отца за рукав и шепнул: — Папа, а о каком обещании речь?

Лицо Николая Павловича приняло невиданно торжественное, одухотворенное выражение: — Я принимаю прибежище, сын. Отныне и до конца своих дней я посвящаю себя вере и становлюсь истинным последователем Бога.

— Ты хочешь уйти в монастырь⁈ Стать монахом⁈ — Алексей уставился на отца круглыми от изумления глазами. В его воображении тут же возникла яркая картина: престарелый родитель, обритый наголо, в грубом одеянии и монотонно бормочет молитву.

— Ну зачем же так крайности, — совершенно серьезно возразил Николай Павлович. — Про мирян-послушников слыхал? Это те, кто практикует веру, не уходя из семьи и оставаясь в миру.

Алексей мысленно смахнул со лба холодный пот. Заметив, что все присутствующие с любопытством прислушиваются к их разговору, он поспешно шепнул:

— Давай мы это дома обсудим. — И тут же, вспомнив о важном, спросил: — Погоди, а кто вообще пустил слух, будто я погиб?

Юноша был уверен, что о его пребывании на том злосчастном судне никто не мог знать.

— Молодой господин, это я… — из-за спины Николая робко высунулась виноватая голова Вани. Маленький слуга преданно и жалобно шмыгнул носом: — Я там всё вокруг обошел, ни одной живой души не встретил… Вот и подумал, что вам не повезло так, как мне.

Увидев, что мальчишка стоит перед ним целый и невредимый, Алексей искренне обрадовался:

— Так ты выжил⁈

Ваня заметно погрустнел и опустил голову:

— Мы втроем прятались под кроватью в каюте. Пираты первыми выволокли дядю Степана, за ним вытащили его слугу. А я лежал в самом дальнем углу, к тому же ростом маловат, вот меня в темноте и не заметили.

— Главное, что ты остался жив — тяжело вздохнул Алексей. — Степан тоже в порядке. Жаль только его слугу, хороший был парень.

Николай Павлович вдруг строго нахмурился и прервал их:

— Я слышал, будто Степан добровольно стал проводником у этих заморских чертей и повел их куда-то?

— Это опять твои сказки⁈ — Алексей в ярости обернулся к Коле. — Язык у тебя, братец, как помело! Смотри, доболтаешься когда-нибудь!

Юноша вкратце, но емко объяснил собравшимся, как Степан тайно передавал ему знаки на местном наречии, как заманил банду пиратов на Отмель Мертвецов и как они вдвоем разрушили мост, отрезав врагу путь.

Слушая этот рассказ, мужчины то бледнели от страха, то замирали от восторга. Только теперь они осознали, что Степан проявил себя как истинный герой, а не малодушный трус. Николай Павлович взволнованно спросил:

— Но как же он сам-то спасся из того пекла?

— Это всё Алё… — начал было Степан.

— Его спас один правительственный военачальник — бесцеремонно перебил товарища Алексей, не давая ему сболтнуть лишнего при посторонних. — Генерал Истомин. Он вовремя подоспел со своими людьми.

— О, тогда нужно обязательно вознести благодарность этому генералу — набожно пробормотал Николай Павлович. — Нашего Степана явно хранил сам Бог. Эх, парень, надо бы тебе теперь почаще в храм заглядывать, усерднее молиться.

Сам еще не успев толком принять обеты, новоиспеченный праведник уже вовсю принялся проповедовать веру.

Завершив расспросы и усадив уставшего отца в повозку, Алексей тихонько подозвал к себе Ваню и шепнул:

— Ты ведь не успел рассказать семье Степана о том, что про него болтали в городе?

— Ну что вы, молодой господин! — Ваня гордо выпятил худую грудь и хлопнул по ней ладошкой. — Мой рот это железный замок, зубы стальные тиски, я умею хранить секреты. Раз дело было неясное, разве мог я языком попусту чесать?

— На самом деле у него просто времени не хватило до их дома дойти — со смешком разоблачил мальчишку стоявший рядом Коля.

— Так я и знал! — Алексей в шутку замахнулся на слугу и тот со смехом отпрянул. — У Степана сильно растянуты связки на ноге, так что я побуду с ним и сопровожу его до города на лодке.

Коля понимающе кивнул:

— Тогда жди на пристани. Я отвезу Николая Павловича домой и сразу вернусь за вами.

— Не нужно — покачал головой юноша. — На городской пристани полно свободных повозок, мы без труда найдем попутку.

Остальные не догадывались, что у Алексея были свои скрытые мотивы, а потому не стали спорить. Попрощавшись, повозка покатила в сторону городских ворот.

В этот момент ни Алексей, ни Степан даже близко не представляли, какое колоссальное эхо во властных кругах вызовет их скромный, по их собственному мнению, подвиг.

Уже этой же ночью в стенах резиденции главнокомандующего личные секретари и советники превратили этот эпизод в живой, изобилующий яркими деталями официальный рапорт о представлении к награде. Скрепив документ тяжелой государственной печатью главнокомандующего провинций, его вместе с остальными сводками с фронта отправили в Петербург. Рапорт ушел с гонцами высшей категории — «Срочно! Скорость 800 верст в сутки!». Поговаривали, что в ту ночь губернатор впервые с момента своего вступления в должность сумел отойти ко сну еще до полуночи.

Когда депеша на бешеной скорости достигла Петербурга, чиновники Ведомства рапортов посреди ночи доставили её в Западный сад, прямо в служебный кабинет Кабинета министров. Документ лег на стол перед величественным, статным старцем, облаченным в роскошный парадный мундир, вышитым двухглавым орлом. Волосы и борода старца были белы как снег.

Пожилой мужчина аккуратно достал из конверта плотные листы бумаги, поднес их поближе к горящей свече, долго всматривался в написанное и со вздохом произнес:

— Эх, старые глаза совсем ослепли… Всё расплывается, вижу лишь сплошные темные пятна.

Чуть ниже по левую руку от него стоял другой чиновник, белокожий, подтянутый, невысокого роста, с благообразной седеющей бородкой. На нем было парадное платье чиновника второго ранга и выглядел он значительно моложе своего начальника. Услышав жалобу, он поспешно извлек из изящной шкатулки, отделанной серебром и золотом, пару хрустальных очков в золотой оправе и с глубоким почтением поднес их к столу:

— Господин Первый министр, прошу вас, воспользуйтесь очками.

Старец пристально посмотрел на подчиненного, затем перевел взгляд на очки в его руках и медленно, с легкой хрипотцой в голосе усмехнулся:

— Когда тебе перевалило за семьдесят-восемьдесят лет, в ночные часы ты превращаешься в слепого крота. Пожалуй, пусть лучше многоуважаемый прочтет этот рапорт для старика.

Тем кто должен был прочесть рапорт, был второй министр Кабинета, ученый Мудрого павильона и Младший наставник наследного принца — Владислав Дорин.

Соответственно, личность величественного старца в алом мундире тоже не вызывала сомнений. Человеком, перед которым второй министр империи склонялся в столь раболепном почтении, мог быть только всесильный Первый министр империи, ученый Палаты, Старший наставник наследного принца — Григорий Тарасов.