Во главе процессии, как два лучших ученика, шли Алексей и Дмитрий. Оба были серьезны, но в головах их кипели совершенно разные думы. Дмитрий, подобно шахматисту, просчитывал ходы, как сокрушить своего соперника на экзамене. Алексей же был бесконечно далек от этих академических интриг. Накануне он нанес визит старому полковнику из своей семьи, чтобы узнать о истинном положении дел в Отечестве.

Старик долго молчал, прежде чем достать из бюро письмо, присланное по тайным каналам. — Это копия доклада из столицы, — хрипло произнес полковник. — Мои старые сослуживцы из тайной полиции рискнули головой, чтобы переписать его.

Алексей развернул плотную гербовую бумагу. Глаза его пробежали по строчкам донесения сенаторов и ревизоров. Они умоляли Государя немедленно назначить верховного главнокомандующего над шестью приморскими губерниями, стянуть войска и объявить чрезвычайный сбор продовольствия, ибо береговые пираты — эти проклятые «морские волки» — потеряли всякий страх и уже угрожают предместьям Южной столицы.

Алексей отложил бумагу, чувствуя, как она тяжелеет в руках, словно пудовая гиря. — Неужели всё настолько плохо? — голос его дрогнул. Старый полковник тяжело кивнул. — Несколько лет назад в Петербурге считали, что эти разбойники — просто мелкие банды. Теперь же их орда перевалила за десять тысяч. Но страшнее всего, — старик ударил кулаком по столу, — что к ним примкнули наши собственные отщепенцы: беглые каторжники, разорившиеся чиновники и даже недоучившиеся студенты. Они надевают их обноски, вешают их черные флаги и грабят своих же. На каждого истинного иноземного пирата приходится трое наших иуд.

Он горько вздохнул: — Раньше они только разоряли побережье. Но когда столкнулись с нашими пограничными гарнизонами, то увидели: офицеры воруют, солдаты не умеют держать ружье, а дисциплина разложилась. Теперь они ходят по нашей земле, как по собственной гостиной.

В тот вечер они долго сидели в сумерках, не в силах найти выход. В конце концов, полковник лишь подбадривающе улыбнулся: — Алексей, ты должен выбиться в люди. Получи чин, стань государственным мужем. Только в мундире ты сможешь сделать что-то для народа и Империи. В нашей стране слово чиновника весит больше, чем сабля генерала. Быть может, когда-нибудь ты сам будешь командовать полками и гнать этих псов в море.

Алексей промолчал. Он знал одну свою тайну, о которой постыдился бы рассказать даже самому близкому другу: у него была «немочь» — непреодолимый страх перед видом крови. Это был недуг его нынешней жизни, проверенный не раз: стоило ему увидеть лужу крови — человеческой или птичьей — как ноги его становились ватными, в глазах темнело, и тело отказывалось повиноваться.

Чтобы побороть этот позор, он когда-то заставил себя целый месяц ходить на бойню и смотреть, как забивают свиней. Он выучил весь процесс до мельчайших деталей, но… природа взяла свое. Страх крови остался в его жилах, словно проклятие. И теперь, идя во главе колонны будущих чиновников, он задавался вопросом: как же он сможет служить Империи, когда земля вокруг вот-вот начнет окрашиваться в красный?

Когда сотня с лишним кандидатов томилась в парадном зале канцелярии, сам городничий все не являлся.

Алексей сидел, низко опустив голову. Его ум, обычно ясный и острый, был занят не грядущим испытанием, а той грозой, что собиралась над приморскими губерниями. Он мучительно искал решение: что может сделать один человек, пусть и наделенный знаниями будущего, против стихии народного бедствия и вражеского нашествия?

Дмитрий Орлов, заметив отрешенность соперника, внутренне возликовал: «Видно, перегорел голубчик! Что ж, не обессудь — сегодня победа будет за мной, и победа блестящая!»

Наконец, в зал вошел письмоводитель и сухо объявил: — Его Высокоблагородие ожидает вас в саду. Пожалуйте за мной.

Канцелярский сад, в отличие от северных губерний, уже вовсю дышал весной. Молодые листья ив трепетали под легким ветерком, касаясь зеркальной глади пруда. Но городничий, сидевший в беседке, казался чужим этому празднику жизни. Он кутался в тяжелую шинель на вате, лицо его было землистого цвета, а глаза слезились — простуда и государственные заботы окончательно подкосили старика.

Когда кандидаты, выстроившись в ряды, отдали положенный поклон, городничий хрипло заговорил: — Из-за… кхм… последних тревожных известий господин Попечитель не смог прибыть в наш город. Он ожидает вас уже на губернском туре, там и проверит вашу состоятельность… Кха-кха! — он зашелся в долгом, надрывном кашле. — Как видите, я не в силах вести долгие беседы. Сегодня обойдемся без формальностей. Напишите-ка мне стихотворение. Тема вечная: «Времена года и человеческие судьбы». Обязательно используйте слова: весна, лето, осень, зима, горесть, радость, разлука и встреча.

Студенты переглянулись в замешательстве. Старожилы уверяли, что городничий обожает эти приемы, всегда заказывает обильное угощение и ведет беседы до сумерек. А тут — ни столов, ни стульев, ни даже доброго слова.

Письмоводитель раздал по два листка бумаги. На робкий вопрос: «А где же писать, Ваше Благородие?», он лишь развел руками: — Вся канцелярия на осадном положении, господа. Пишите как бог на душу положит.

И вот, будущие чиновники Империи, гордость губернии, вынуждены были опуститься на колени или вовсе лечь на землю, подкладывая под бумагу собственные картузы или планшеты. Дмитрий Орлоав, превозмогая унижение, строчил быстро и вдохновенно. Он выбрал самый строгий, классический размер, вплетая слова в изящное кружево метафор. Однако, наученный прошлым горьким опытом, он решил не спешить с подачей работы. Заметив, что Алексей сидит неподвижно, Даниил тоже принял позу стоика: «Не надейся, я усижу дольше тебя!»

Время шло. Солнце припекало, колени немели, а животы кандидатов начали издавать предательские звуки — многие из бедных студентов со вчерашнего вечера ничего не ели, рассчитывая на обещанный казенный банкет.

Городничий принимал работы одну за другой, едва взглянув на строки. Если стих звучал складно — он кивал, и кандидат был свободен. Когда же некоторые задерживались, надеясь на традиционное приглашение к столу, городничий окончательно вышел из себя: — Ну, чего стоите столбами? Сдали — и ступайте восвояси! Или вы обеда дожидаетесь? У нас война на пороге, не до пиров нынче!

Разочарованные, голодные и смущенные «будущие столпы общества» потянулись к выходу. Алексей же продолжал сидеть, словно погруженный в транс, и на его листке до сих пор не было ни единой капли чернил.

Прошло еще полчаса. Сад почти опустел. Дмитрий Орлов чувствовал, что его хваленая выдержка дает сбой. В животе не просто урчало — там бушевала буря, а внизу живота назревала катастрофа иного толка. «Если я просижу тут еще хоть пять минут, — в ужасе подумал он, — то опозорюсь на всю губернию так, что никакие аттестаты не помогут».

Стараясь сохранить остатки достоинства, он осторожно поднялся, согнулся в три погибели и, крадучись, словно побитый кот, подошел к городничему. Тот поднял на него мутные от жара глаза и вскрикнул: — Дмитрий, голубчик! Что с тобой? Неужто и ты со вчерашнего дня крошки во рту не держал?

Дмитрий, чье семейство владело поместьями и лавками, покраснел до корней волос. Признаться в истинной причине своей позы было выше его сил, поэтому он лишь судорожно кивнул: — Сил… нет… Ваше Благородие. Позвольте идти… откушать… а то замертво упаду. — Ступай, ступай! — замахал руками городничий. — Твои способности мне известны, не мучай себя.

Про себя же городничий разочарованно подумал: «И это наша золотая молодежь? Хлипкие какие-то нынче пошли гении».

Дмитрий выдавил кислую улыбку и бросился прочь, даже не сдав свои стихи — впрочем, у него был на них свой расчет. И только тут он увидел, как Алексей неспешно поднимается со своего места. Оказалось, всё это время наш хитрец сидел на своем кожаном портфеле, предусмотрительно подложенном под мягкое место.