— Ладно, помаленьку всё одолеем, — ласково сказал отец. — Ешь больше, скорее на ноги встанешь.

Сказав это, он перелил щи из горшка в общую посуду и поставил на угли греться. Сам съел одну рыбку, выпил кружку ухи и похлопал себя по животу:— Ну, я всё!

— Еще немного съешьте, — Алексей налил ему полную миску куриного бульона. — Ешьте, батюшка, а то мне за вас тревожно.

Он отчетливо слышал, как у отца в животе урчит от голода. С самого утра тот съел лишь миску пустой каши, оставив сыну самое густое.

— Да уж, — Николай Павлович наконец сдался и пригубил щи. — И курица, и караси… Прямо пир горой. Живем по-царски.

Алексей грустно усмехнулся: — Неизвестно, что завтра есть будем, так хоть сегодня попируем.

— Не каркай, — Николай Павлович заметно оживился. — Я уже придумал, как нам на ноги встать. Завтра еще курицу тебе куплю.

— И чем же вы заняться решили? — с интересом спросил Алексей.

— Писать буду, — ответил отец, прихлебывая бульон. — Сегодня присмотрел место у собора. Там люди грамотные нужны: письма писать, прошения составлять, вывески малевать. В день копеек по тридцать-сорок набежит — вот тебе и рубля полтора в месяц выйдет. Да еще хлебное довольствие от университета, как коллежскому регистратору положено. На двоих за глаза хватит, еще и на книжки тебе останется.

— А почему бы вам в учителя не пойти? — спросил Алексей. — Там доход вернее будет.

— Эх, Лёша, не всё так просто, — вздохнул Николай Павлович. — Я хоть и кандидат, а в гимназию меня не возьмут. А частным учителем идти — гроши платить будут, да еще и казенный паек отберут, ежели в штате числиться не буду.

По порядкам тем, стоило дворянину заняться «службой» в частных руках, он терял право на государственное пособие. А в их губернии на пособие можно было купить пару мешков муки, что для разорившегося чиновника было спасением. Уличное же писарство считалось «временным промыслом по нужде» и пайка не лишало.

Конечно, был еще один путь — пойти в «секретари» (своего рода стряпчие или советники) к какому-нибудь богатому помещику или заводчику. Люди с таким образованием, как у Николая Павловича, ценились высоко и могли получать до ста рублей в год. Но такая служба требовала отъезда из города.

Ради того, чтобы Алексей мог оправиться от болезни и продолжить учение в городе, Николай Павлович решил пойти на самое унизительное для дворянина дело — торговать своим пером на рыночной площади.

Сказано — сделано. На следующий день Николай Павлович вернулся на их старую речную мельницу, забрал письменные принадлежности, прихватил хромой складной стол и с воодушевлением отправился на Соборную площадь открывать свою «лавку».

Всё-таки он был дипломированным кандидатом, и любой человек — грамотный он или нет — видел, что его почерк и слог куда изящнее, чем у тех шарлатанов, что промышляют на площади ради куска хлеба. К тому же Николай Павлович не жадничал: писал и за полтину, и за гривенник, а если у просителя совсем не было денег, принимал плату продуктами или мясом. Неудивительно, что народ повалил к нему толпой.

После первого же дня дело пошло в гору. Каждое утро он приносил домой больше тридцати копеек, и за несколько дней буквально «переманил» всех клиентов у местных писарей.

От такого внезапного богатства у Николая Павловича закружилась голова. Он даже позволил себе купить жирную курицу, чтобы окончательно поставить Алексея на ноги.

Однако Алексей, прихлебывая ароматный бульон, радости отца не разделял. Он обеспокоенно спросил:— Батюшка, а как дела у ваших «коллег» по площади?

— Да почем мне знать? — Николай Павлович, отбросив светские манеры, с аппетитом обгладывал куриное крылышко. — Знаю только, что ко мне народу всё больше идет. Готовы до завтра ждать, лишь бы я им бумагу составил. — Он самодовольно усмехнулся: — Видел бы ты, Алёша, их рожи… Тьфу! Кажется, они меня живьем съесть готовы.

Алексей нахмурился и тихо произнес: — Во всем надо меру знать, батюшка. Вы у них кусок хлеба изо рта вынули, не ровен час — затаят обиду.

— Полно тебе, — Николай Павлович схватил масляной рукой чарку и осушил её одним глотком. — Мы не воруем, не грабим. Я честным трудом и талантом на жизнь зарабатываю. А что к ним не идут — так то от скудоумия и лени. Пусть грамоте учатся, а не на меня косятся.

— Вы судите как честный человек, — Алексей покачал годовой. — Но в этом мире опаснее всего не открытый враг, а подлый мелкий людишка. К нему нужно быть готовым.

— Готовым? Смех! — Николай Павлович налил себе еще чарку. — Мне что, им поклоны бить за то, что я лучше их пишу?

— Вовсе нет, — ответил Алексей. — Нужно просто смотреть в оба, чтобы они какую пакость не подстроили.

Но Николай Павлович, опьяненный успехом, и слушать не хотел предостережений сына. Он махнул рукой, прерывая разговор: — Не забивай себе голову. Мне пятый десяток идет, неужто меня тринадцатилетний недоросль учить будет?

Алексею пришлось замолчать.

В последующие дни Алексей мирно поправлялся дома. Николай Павлович исправно приносил рыбу и мясо. Забегала и Глафира: приносила снадобья, подолгу болтала и всё просила Алексея рассказать какую-нибудь забавную историю или загадку, чтобы потом пересказать своей барышне.

Та дородная баба, что жила этажом ниже, притихла. В покое и на хороших харчах Алексей быстро шел на поправку. Дней через семь он уже мог, опираясь на стену, выходить из комнаты. Казалось, еще неделя — и он снова будет полон сил.

Первым делом Алексей вышел на галерею, чтобы осмотреть подворье Морозовых, где он провел последние дни. Его светёлка находилась в северном крыле, самом высоком в этом огромном усадебном комплексе. Отсюда весь двор был как на ладони.

Подворье было выстроено по всем канонам русской архитектуры: фасад обращен на юг, пять рядов строений, строгая симметрия. Вдали у главных ворот высились два знаменитых пятисаженных флагштока. Между ними проходила центральная ось всей усадьбы. Здания располагались стройными рядами: главный дом в центре, по бокам флигели, переходы и галереи.

Всё это напоминало Алексею классическую планировку, но с южной спецификой: здания стояли тесно, дворики были маленькими. Вероятно, земля в этих краях была слишком дорогой, и пространство экономили как могли. Зато в высоту не скупились: за двухэтажным парадным домом высились трех- и пятиэтажные жилые корпуса флигелей.

От третьего до пятого ряда, где жил Алексей, всё было изрезано витиеватыми галереями, разделявшими двор на шесть уютных садиков. Белые стены зданий, украшенные лепниной, утопали в зелени и цветах, что делало даже летний зной вполне терпимым.

Алексей любовался видом, пока тишину не прорезал знакомый визг: — Ах ты, щенячья морда! Так ты не чахоточный? Что ж ты до сих пор на тот свет не отправился?

Алексей глянул вниз. Там, как ни в чем не бывало, «красовалась» та самая баба. Втиснутая в тесное платье, она уплетала ломоть арбуза, сплевывая семечки прямо под ноги, и сверлила его яростным взглядом.

— Любезная, — отозвался сверху Алексей, — я еще тогда сказал: «Я не болен». Это вы с мужем своим слушать не захотели.

— Что⁈ Язык прорезался? — Баба, не ожидавшая отпора, тут же загорелась желанием поскандалить. — Ишь, кобелёк, с девкой аптекарской хвостом крутит, а теперь еще и хамить вздумал!

Алексей не стал ввязываться в перепалку. Он просто развернулся и ушел в комнату. Спорить с такими — значит опускаться на их уровень, что для него было хуже любого оскорбления.

Женщина же решила, что «щенок» испугался. Торжествуя, она, покачивая необъятными бедрами, стала карабкаться по лестнице, намереваясь окончательно свести счеты за прошлый испуг.

Задыхаясь от натуги, она добралась до мезонина и с силой толкнула приоткрытую дверь.

Раздался всплеск. Поток жидкости с весьма резким и характерным запахом обрушился ей прямо на голову. Следом на плечо прилетел медный таз и с грохотом покатился по полу.