Отблески пламени в печурке плясали на лице Степана, то заливая его жаром, то пряча в глубокой тени. Он крепко сжимал чашку обеими руками и заговорил медленно, точно каждое слово давалось ему с трудом: — От тебя, Алексей, ничего не утаишь. Правду скажу: на душе у меня в последнее время места нет. Смута какая-то.

— О как? — Алексей внимательно посмотрел на друга и понимающе кивнул. — Ну, дело ясное. В такие лета молодая кровь всегда к женскому полу тянет. Чай, зазнобу себе присмотрел?

Степан едва чашку из рук не выронил, краска залила его лицо до самых ушей: — Да бог с тобой, Алексей Николаевич! Вовсе я не об этом. — Он нахмурился и, запинаясь, выдавил: — Не хочу я всю жизнь в лавке сидеть. Купцом быть… не по мне это. Тут он испуганно взглянул на друга, боясь обидеть: — Ты не подумай чего, ежели иного пути нет, я и дальше тянуть буду, слова не скажу…

Алексей ничуть не удивился. Он лишь мягко улыбнулся: — Никто и не неволит тебя век за прилавком стоять. Мы теперь в соляном деле люди тертые, всякую хитрость знаем. Найдем со временем толкового приказчика, поставим за прилавок, а сами только присматривать будем. Делу это не помеха. — Он помолчал и вкрадчиво спросил: — Так чего же ты сам хочешь? Какого поприща ищешь?

— Я хочу… — Степан опустил голову и прошептал совсем тихо: — В солдаты пойти. На службу государеву.

Улыбка застыла на губах Алексея. Прошло немало времени, прежде чем он обрел дар речи: — Неужто иного пути для себя не видишь?

Степан упрямо качнул головой и закусил губу: — Только в армию. Сил нет больше здесь киснуть.

Алексей посерьезнел и строго произнес: — Ты бы отца своего об этом спросил. Посмотрел бы я, как он на это благословит.

Степан опустил голову еще ниже: — Оттого к тебе и пришел. Знаю ведь, что батюшка в крик пойдет, вот и хотел сперва с тобой посоветоваться.

Алексей отставил чайник, повернулся всем телом к другу и только открыл рот, чтобы начать увещевать, как дверь в кабинет распахнулась. В комнату ввалился молодец в щегольском сюртуке из зеленого сукна. Увидев друзей, он хитро прищурился: — О чем это вы тут заговоры плетете без меня?

Алексей откинулся на спинку кресла и с досадой выдохнул: — К столу, Кинюша! Самое время. Помоги-ка мне вразумить нашего Степана, а то он совсем с ума спрыгнул.

Пришедший — а это был не кто иной, как четвертый сын почтенного чиновника, Николай — сделал удивленную мину: — Трофим, друг любезный, отчего это у тебя лицо вытянулось, точно у огурца на грядке?

— Мы о серьезных вещах толкуем, — Алексей строго осадил весельчака. — Братец наш в солдаты собраться изволил. А ну, растолкуй ему, что к чему.

Николай открыл рот так широко, что туда, верно, и гусиное яйцо бы пролезло: — Глазам не верю! Ушам своим не верю! Ты — и в рекруты? По своей воле?

Степан засопел, в нем взыграла обида: — А чем служба плоха? Вспомни героев былых времен! Слава-то какая на весь мир!

— Ох, и замшелый же ты человек! — Николай замахал руками, подтащил стул и уселся прямо перед Степаном. — Ты в какой век живешь? Нынче поговорка иная: «Из хорошего железа гвоздей не куют, из путных людей в солдаты не идут»! Пойдешь в нижние чины — так и дети твои, и внуки, и правнуки тебя до седьмого колена проклянут за такую долю.

Степан совсем сник под этим напором: — За что же проклинать-то?

Николай уже готов был выдать новую тираду, но Алексей остановил его жестом. — Послушай, Степан, — вздохнул Алексей. — Кто из нас в грезах не видел себя героем на лихом коне, на поле брани, чтобы грудь в крестах? Только жизнь — она иначе устроена. Нынче век просвещенный, век чина да бумаги. Военный человек, ежели он не из знати, нынче в глазах общества — личность сомнительная, темная.

— Истинно так! — подхватил Николай. — Наденешь шинель — и всё, считай, для приличного общества ты пропал. Станешь невежей, мужланом грубым, хоть до фельдфебеля дослужись — всё одно на тебя всякий писец в управе будет как на скотину смотреть.

Степан заколебался, в его глазах блеснуло сомнение: — И что же мне тогда делать?

Николай, почуяв, что лед тронулся, тотчас зачастил: — А хочешь, я тебе всё наше будущее распишу? План у меня созрел — пальчики оближешь!

Степан молча кивнул, и Николай, откашлявшись, важно провозгласил: — Я тут справки навел в Петербурге. Билет в Императорский университет для вольнослушателя или чин приличный «купить» можно — тысячи две серебром на круг выйдет. Ежели лавка наша так же торговать будет, за три года аккурат на двоих соберем. И поедем мы с тобой в столицу на три зимы! Учиться нам там особо не надобно, лишь бы диплом в кармане был да связи завели. Зато вернемся в город господами, перед которыми все двери открыты!

— А следом, — Николай аж зашелся в восторге, брызжа слюной, — воротимся, выдержим для приличия экзамен на чин в губернии — и дело в шляпе! Он по-хозяйски похлопал Степана по колену: — Понимаешь ли, голубчик, нынче не те времена, что при дедушке, когда сразу в важные начальники сажали. Но с дипломом вольнослушателя мы в Петербурге, в департаментах, через нужных людей такие дела обстряпаем… Хоть власти у тамошних столоначальников и немного, но для нашего уезда — за глаза хватит!

Николай заговорщицки подмигнул: — А главное преимущество — до столицы далеко, начальство высоко, крути как хочешь! Сперва пристроимся в какой-нибудь заштатный городишко помощниками исправника или секретарями в суд. Годика три пообтремся, связями обрастем — и глядишь, выхлопочем место городничего в каком-нибудь захудалом уезде! А там, коли проявим рвение, переведут в губернский город, на «хлебное» место. Станешь ты, Степан, важным господином, и кто тогда посмеет помянуть твое мужицкое звание? Сами будут во фрунт вытягиваться да милости просить!

Николай распинался еще добрых полчаса. У бедного Степана голова пошла кругом, он лишь хлопал глазами, точно сова на свету. Наконец, он медленно поднялся и пробормотал: — Пойду я… лучше соль продавать… Он направился к выходу, бросив через плечо: — Пора мне в зале прибираться, к празднику готовить. Алексей кивнул, отпуская его.

Как только тяжелые шаги Степана стихли на лестнице, Алексей негромко спросил: — Когда воротился-то?

— Вчерась, под покровом ночи, — Николай схватил чашку, из которой пил Степан, жадно отхлебнул и тут же сплюнул: — Тьфу, гадость! Горько, как полынь.

Алексей усмехнулся: — Чай ли горький, или служба твоя несладка?

— Служба, Алексей Николаевич, служба — истинная каторга! — Николай скривился, точно от зубной боли. — Представь только: конец года, а я в Петербурге пороги обиваю, перед всяким титулярным советником спину гну. Он вдруг затянул на манер столичного актера: — Ох, извела меня кручина… погубила долюшка мужскую… Видно было, что в столице он не только в департаменты заглядывал, но и в ресторациях да театрах времени даром не терял.

— Полно тебе паясничать, — Алексей ласково, но твердо пресек его театральные изыски. — Полно. Давай к делу.

Николай мгновенно преобразился: веселость слетела, взгляд стал цепким. — Разве я мог для твоего батюшки не постараться? Всё устроено по первому разряду. И он принялся в подробностях излагать Алексею историю своего столичного вояжа.

А началось всё с Николая Павловича, Алексеева отца. Поступив в управу города на должность писца, он, наставляемый сыном, вел себя в высшей степени обходительно и щедро. Не прошло и полугода, как весь уезд заговорил о нем: «Николай Павлович — душа-человек, всё радеет о деле общем».

И вот, под конец года, старый письмоводитель, почтенный старик Петр Иваныч, засобирался на покой. Исправник, по обычаю, уговаривал его остаться, но старик, глядя на молодых да ретивых коллег, твердо решил: хватит. За долгие годы службы он успел «покормиться» и с истцов, и с ответчиков, скопил капиталец и теперь желал лишь одного — почивать в деревне да нянчить внуков.

В наш просвещенный век, сударь, на покой никого силком не удерживают — матушка Россия людьми богата, и на всякое место, едва оно освободится, десяток соискателей сыщется.