— Ерунда! — Николай аж подпрыгнул. — Дядя мой говорит: кто в беде друга бросит, тот не Морозов! И не бойся за нас — за наши заслуги и два диплома в рамке под гербом нас никто и пальцем не тронет.

— Неужто у вас в роду два ученых мужа? — удивился Алексей.

— Не «было», а «есть»! — Николай выпрямил спину. — Мой батюшка хоть и в опале сейчас из-за столичных интриг, но честь свою сохранил. А дядя в гимназии преподает… он человек строгий, сам увидишь.

— А кто же враг вашего батюшки в столице? — Алексей, занятый выживанием, редко интересовался большой политикой.

— Сам граф Крестовский, — Николай понизил голос до шепота.

При этом имени даже у Алексея мороз по коже пробежал. Понял он, что дело Николая — не шутка.

Они поднялись в мезонин, чтобы обсудить детали. Алексей не стал ничего скрывать от отца. Николай Павлович выслушал их и торжественно кивнул: — Не зря я тебя, сын, книжной премудрости учил. Благородное дело затеяли.

Алексей не хотел, чтобы их узнали по почерку, и сперва подумал о типографском станке. Но отец охладил его пыл: станки все на учете в управе, под семью замками.

Тут Николай Павлович загадочно улыбнулся: — Забыли, соколы, чем ваш старик на хлеб зарабатывал?

— Писали прошения… — не понял Алексей. — И как это поможет?

— Эх, молодо-зелено! — старик подмигнет. — За годы службы я научился писать пятью разными почерками: и министерским, и купеческим, и даже ломаным мужицким. Я вам так напишу — родная мать не узнает!

— В самом деле⁈ — друзья аж подпрыгнули от радости.

— А если и этого мало, — Николай Павлович с гордостью вытянул левую руку, — то у меня есть тайный дар. Я левшой быть умею, когда нужда припрет. Ни один сыщик не догадается!

На том и порешили. Началась великая работа против Волка и его своры.

Рано утром на главных улицах уездного города губернии появились огромные листы бумаги. Народ валил толпами, чтобы поглазеть на новинку. Грамотных в городе хватало, так что обходились без зазывал: всегда находился кто-то, кто во весь голос зачитывал текст для обступившей его публики:

'Жители города издревле славились своим благочинием; люди здесь жили в достатке и покое, так что и нужды не было запирать на ночь двери. Но соседи наши из заречного околотка впали в бесстыдство. Позабыв о милости и гостеприимстве наших отцов, они платят нам злобой и поношением. Жители нашего города долго терпели, надеясь на их раскаяние и исправление…

Но видно, горбатого только могила исправит, а волчью натуру не переделать. Зареченцы приняли нашу кротость за слабость, а долготерпение — за страх. Наглость их дошла до предела. На днях шайка этих разбойников ворвалась в наш город и на глазах у честного люда, прямо на главной площади, зверски избила почтенного Николая Морозова, нашего коллежского регистратора, и юных его спутников.

Если бы не доблестный наш мещанин Степан Яковлев, вставший на защиту, и не помощь добрых мирян, Николай Павлович уже почил бы в бозе. Ныне он, израненный и изломанный, лежит на одре болезни, и жизнь его висит на волоске. На это нельзя смотреть без содрогания и слез…

Кто такой наш Николай Павлович? Человек чести, кандидат наук, гордость уезда! А эти ироды попрали всё святое, устроив расправу у самого собора! Думаете, они только Морозова оскорбили? Нет, они плюнули в лицо каждому из нас!

Это великое бесчестие! Коли не отомстим — нет нам места среди порядочных людей. Кроме того, эти тати вчера похитили нашего героя Степана, и где он теперь — Бог весть. Злодейства их вопиют к небу. Чья ныне власть в нашем краю? Жив ли еще закон?'

Эта прокламация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хоть полиция и спохватилась быстро, сорвав листки уже через полчаса, пламенные слова успели запасть в душу каждому. По всему городу пополз гул: «Чья ныне власть?» Старые обиды на соседей вспыхнули с новой силой. Возгласы в защиту Степана Яковлева становились всё громче.

Вскоре на стол к господину городничему посыпались прошения от купцов и жалобы от гимназистов — бумаг было столько, что они завалили всё министерское делопроизводство. Даже этот законченный сибарит не на шутку встревожился.

Городничий наш, Пётр Данилович, был родом из дальних южных губерний. Карьеру начинал бодро: в шестнадцать — студент, в двадцать — уже с претензией на чин. Но на главном экзамене в столице фортуна от него отвернулась. Много лет он грыз гранит науки и лишь к сорока годам, когда уже внуки пошли, получил долгожданный чин. Но радости было мало: он стал лишь коллежским асессором из последних. Вроде и дворянин, а вроде и «второй сорт». В министерства его не взяли, и отправили в нашу глушь, на побережье, где вечно шалят морские разбойники.

Пётр Данилович, измотанный десятилетиями зубрежки, приехал к нам с одной мыслью: пить чай, играть в вист и наслаждаться покоем. На все советы заняться делами он отвечал: «Зачем строить и чинить, коли разбойники придут и всё прахом пустят?» Но, на его счастье, пираты в последние годы носа не совали к нашим берегам.

Он уже предвкушал, как спокойно дослужит срок и получит похвалу за «мирное правление». Но эта история с Морозовым и Степаном-верзилой грозила пустить все его мечты о тихой старости прахом. Если он не усмирит этот народный гнев, кресло под ним зашатается так, что никакие прошлые заслуги не спасут.

Конфуций говаривал: «Народ можно заставить следовать предписанному пути, но нельзя заставить его понять — зачем». Уж больно по душе пришлась эта мысль сотням тысяч императоров и чинуш, которые истолковали её по-своему: народу лучше быть дураком.

Почему так? Да потому что дурака проще обмануть, проще удовлетворить и легче заставить гнуть спину. Управлять послушным стадом — одно удовольствие.

Но вот незадача — народ в нашем уезде вдруг перестал быть послушным! Кто-то посмел всколыхнуть тихую гладь провинциальной жизни, поднял шум на весь город, заставил людей строчить прошения и стоять на своём до конца. Чёрт бы их побрал! Это же всё равно что подтолкнуть господина городничего прямиком к раскалённой печи. А уж та фраза — «Чья ныне власть в нашем краю?» — и вовсе била не в бровь, а в глаз.

Наконец, уездный начальник не выдержал. Он с силой грохнул кулаком по столу: — Эй, люди! Живо подать мой мундир! Иду вершить правосудие!

Слуги кинулись к сундукам, выудили парадный мундир, да так и замерли. За месяц беспробудного безделья хозяина, да под гнетом затяжных дождей, шелковое сукно покрылось густой зеленой плесенью. Мундир стал подозрительно напоминать меховую шубу, в которой впору щеголять лютой зимой.

Делать нечего, пришлось городничему выходить в присутствие в обычном сюртуке. Раздраженный, он уселся за массивный дубовый стол. Вид подчиненных вызывал у него только изжогу, так что он первым делом распёк всех — от секретаря и письмоводителя до последнего объездчика.

Выпустив пар, он перешел к делу. Швырнул на стол ярко-красную табличку — приказ о задержании — и рявкнул полицейскому приставу: — Следствие начать немедля! Разыскать смутьяна, кто бы он ни был, и доставить ко мне в кандалах!

Пристав спорить не посмел. Поднял приказ и повел своих людей на поиски.

Едва грубые сапоги полицейских затихли вдали, в зале суда под табличкой «Справедливость превыше всего» остались лишь «люди пера»: секретарь, помощник и архивариус. Городничий, давно забросивший дела, во всём полагался на этих господ и потому сменил гнев на милость: — Господа, если мы это дело не замять не сумеем, всем нам не сдобровать. Нужно держать совет.

Все согласно закивали, уставив взоры на секретаря управы, второго человека в уезде. Тот был из старых выборных дворян, имел чин пониже, чем у городничего, зато опыта — втрое больше. Он откашлялся и важно произнес: — Ваше Высокородие, с вашего позволения скажу: даже если мы схватим зачинщика, проку от этого будет мало.