Взять хоть подношения: свиное рыло должно непременно смотреть в потолок, гуси да утки — лежать «на коленях», вытянув шеи к иконам, точно в приветствии. А карпу живому, что символизировал «прыжок через порог к чинам», глаза заклеивали красной бумагой — не дай Бог, испугается Небесного Гостя! Несчастную живность сначала варили, а потом выкладывали на блюда в таких причудливых позах, что, будь они живы, вряд ли бы нашли в том хоть малое удовольствие.

Прежде чем звать Господа к трапезе, женщины в доме Морозовых расставляли посуду: в центре — те самые «семь даров», справа — нож да доска разделочная, слева — плошки с кровью птичьей. Сим означало, что заклание совершено специально для Гостя, и всё мясо, окромя несъедобного, принадлежит Ему одному.

Но ведь и Божеству мясное приедается! Посему рядом ставили десяток перемен из сельдерея, грибов да черемши. А ежели Ему покажется пресно — вот, извольте, блюдечко с солью, на коем два ломтя сушеного творога лежат: дескать, приправляйте, Ваше Сиятельство, по своему вкусу.

Опять же, какая трапеза без вина? Шесть чарок доброй наливки выставляли в ряд. А чтобы соль жажду не вызвала — три чашки чаю лучшего сорта. Тут же и калачи, и пироги подовые, и связка кренделей.

Казалось бы, стол ломится, ан нет! К десерту подавали плоды сушеные да моченые: тут и изюм, и персики, и яблоки, и лимоны заморские — всего по четыре вида, пока на столе и места свободного не оставалось, окромя крошечного пятачка в самом углу.

Тут только женщины смиренно удалялись, и к делу приступали мужчины. Глава дома водружал в пустом углу пять свечей пудовых, кои знаменовали «Счастье, Чины, Долголетие, Богатство и Знать».

Тут и начиналось самое главное — то, что остряки называли «кинжалом в свитке»: сперва накормить Гостя до отвала, напоить допьяна, а уж потом, пользуясь моментом, и прошения свои излагать. Отведав такого угощения, вряд ли и само Провидение нашло бы в себе силы отказать просителям.

В народе на сей счет сурово блюли правило: «Мужчина к луне не выходит, женщина к алтарю не подходит». Обряд сей был исключительно мужской заботой, и в том господа с мужиками были едины. Обида на женский пол пронизывала всё празднество: ни вдовам, ни разведенным, ни тем, кто в тягости, не дозволялось даже кончиком пальца коснуться священных даров. Так и жили — сурово, чинно, по заветам старины глубокой.

Когда дело дошло до торжественного обряда, даже благородные дамы и девицы были вынуждены удалиться. Поговаривали, сударь, будто Небесные Заступники — существа крайне брезгливые и женского общества не терпят, а в присутствии дам у них, изволите видеть, и аппетит пропадает. Из чего Алексей не без иронии заключил, что мужская нечистоплотность божествам, видать, куда милее.

Дамы удалились в некотором смущении, втайне уповая на грядущее Успенье или осенние праздники, когда придет черед «женских» обрядов и можно будет на законных основаниях выставить вон уже сильную половину человечества.

Оставшись в чисто мужской компании, Алексей последовал за родителем в залу. Там уже собрался весь цвет рода Морозовых: высокие и низкие, тучные и худощавые — всё мужское сословие фамилии. Без лишних команд, строго по старшинству и чинам, они заняли свои места и под предводительством старейшины отвесили Божеству положенные три земных поклона и девять челобитных.

Обряд сей вершился в глубокой ночи при гробовом молчании. Воздух в зале, спертый от свечей и людского дыхания, сделался столь тяжелым, что казался почти осязаемым.

Завершив поклоны, Алексей было дернулся встать вслед за старейшиной, но, заметив, что прочие продолжают стоять на коленях, замер и принялся исподлобья наблюдать за действиями главы рода.

Старейшина меж тем наполнил чарку до краев, медленно окропил землю, после чего с великим почтением снял образа и вместе с ворохом поминальных записок и бумажных «денег» предал их огню. Когда пепел подернулся сединой, старик ловко подхватил с блюда птичьи языки, подбросил их к потолку и, окропляя огонь вином да чаем, монотонно забормотал: — Прими, Сила Небесная, дары наши, унеси дух их с собой…

Засим он обернулся к собранию и властно скомандовал: — Убирайте приношения!

Только тогда мужи оторвали колени от пола. Старшие в роду бережно принялись очищать стол от праздничных яств. Трапеза, стало быть, завершилась.

«Ишь, как споро, — подумал Алексей, — Божество, поди, и ложки облизать не успело, как всё припрятали». Пользуясь сутолокой, он притянул за рукав Николая: — Что ж это, брат, всего одну чарку и выставили? Или вы опасаетесь, что Божество во хмелю буянить начнет?

Николай прыснул в кулак, опасливо оглянулся и зашептал на ухо: — Ты разве не знаешь присказки: «Небеса скоры, да предки медлительны»? Считается, что Божества трапезничают в мгновение ока. Пока мы вино разливаем — они уж и сыты. Замешкаешься — того и гляди, прогневаешь Гостя задержкой.

Алексей лишь головой покачал: «Чудно́! Это что же за приглашение такое — на ходу перекусить? Небось, со всего уезда Божеств зазывают в один час — как они успевают везде? Куснул тут, глотнул там… никакого вкуса не почувствуешь». Он твердо решил, что когда сам станет главой дома, будет выдерживать время, потребное для доброго обеда. Пусть Небеса накушаются всласть — глядишь, и благословение будет весомее. (К слову сказать, именно отсюда пошла традиция, что в доме Алексея обряды всегда длились вдвое дольше, чем у соседей).

Меж тем старики вновь задвигали столами, возвращая кушанья на место. Алексей увидел, что все те же утки да калачи стоят нетронутыми. «И к чему их обратно тащить? — рассудил он. — У Небесных Сил, чай, гордость имеется, за объедками не вернутся».

Но тут толпа пришла в движение. Сперва все развернулись к дверям, а затем и вовсе встали спиной к выходу. Алексей заметил, что стол, стоявший прежде поперек, теперь развернули вдоль залы.

— Это еще зачем? — прошептал он. — Теперь предков родных за стол просим, — так же тихо ответил Николай.

«Тэк-с, — подумал Алексей, — стало быть, поминки. Выходит, что богов, что прадедов — всех одинаково обмануть норовим: стол один, гусь один, а почести — разным ведомствам».

Поскольку поговорка гласила: «Небеса скоры, да предки медлительны», угощение для усопших родичей подавалось чинно, без суеты. Обряд этот тянулся предлинно и завершился лишь к третьей страже, когда ночь уже перевалила за полночь.

Только тогда в зале снова появились женщины. Они принялись усердно раздувать угли, греть наваристые щи, ладить пироги да раскладывать по мискам горячую лапшу. Называлось это «вкусить от щедрот поминальных», а на деле — просто давали малую толику пропитания измученным долгой службой мужчинам.

Отобедав на сон грядущий, все поспешили разойтись по своим покоям.

Казалось бы, коли легли под утро, в четвертую стражу, так и проспать должны были до полудня. Однако едва забрезжил рассвет, Алексей поднялся по надобности и приметил, что в горнице, где на ночь устроился его родитель, постель пуста.

Он подошел ближе: одеяло сложено аккуратно, подушка взбита — всё точь-в-точь так, как он сам вчера вечером батюшке укладывал. Стало быть, Николай Павлович поднялся по своей воле и ушел тихонько. Алексей успокоился, вернулся в постель и проспал сладким сном до тех пор, пока солнце не поднялось уже на три шеста над крышами.

Проснувшись окончательно, он обнаружил, что отца всё еще нет. Тут уж Алексей не на шутку встревожился. Он добежал до комнат Николая, растолкал друга, и они вместе поспешили к воротам. Старый дворник у ворот, кланяясь, подтвердил, что Николай Павлович еще до зари велел отпереть калитку. Лицо у него, мол, было спокойное, благостное.

— И не обмолвился, куда путь держит? — допытывался Алексей. — Отчего же, сударь, спросил я грешным делом: «Куда ж вы, Николай Павлович, в такую рань?» А он только улыбнулся в усы и молвил: «Пойду, — говорит, — на старое наше подворье взгляну, проведаю».