— Какое еще подворье? — удивился Николай. — Дом наш прежний, — тихо отозвался Алексей. — Тот, что в западной части Ваньковского посада.

Едва они вышли за ворота, как увидели те самые сани с Еремеем. Старик, как и обещал накануне, пригнал лошадей спозаранку и дожидался господ.

В этот раз Алексей церемониться не стал. Он почтительно кивнул дяде Еремею, увлек за собой Николая, и они прыгнули на мягкие купеческие сиденья. Сани ходко покатили к западной окраине городка.

Через четверть часа они свернули на оживленную улочку, где дома стояли один к одному — всё чистые, крепкие купеческие усадьбы, разукрашенные к празднику, пахнущие пирогами да свежей хвоей. Лишь один дом в самом тупике стоял сиротой: забор покосился, на каменной кладке буйствовала сухая трава, штукатурка облупилась до серого кирпича. Видно было, что человеческая рука не касалась этого места уже очень давно, и этот запущенный вид никак не вязался с праздничным весельем вокруг.

Алексей велел Еремею попридержать лошадей у этой дряхлой усадьбы. Выглянув из саней, он приметил, что тяжелая дубовая калитка приоткрыта.

Спрыгнув на хрустящий снег, Алексей обернулся к Николаю: — Года три-четыре назад здесь был наш дом. Здесь я рос.

Оставив отца Степана караулить лошадей, молодые люди скорым шагом вошли во двор.

Едва они миновали сени, как до слуха их долетел яростный крик. Николай Павлович, багровый от гнева, о чем-то отчаянно спорил с каким-то господином, а вокруг них переминались с ноги на ногу трое недоброго вида дюжих малых.

Алексей крепко ухватил Николая за рукав и зашептал: — Беги скорее за квартальным надзирателем! Его дом тут совсем близко, на задней улице, у любого прохожого спроси — укажут. Беги!

Николай, понимая, что дело принимает скверный оборот, кивнул: — Ты только в драку без меня не лезь! — и тенью выскользнул со двора.

Алексей же, расправив плечи, уверенно шагнул вглубь двора. Николай Павлович, завидев сына, точно подмогу почуял, и закричал еще громче: — Алеша! Алеша, сынок, иди сюда! Скажи ты этому ироду, есть ли на свете правда Господня? Где это видано такое⁈

Мужчина, стоявший к Алексею спиной, медленно обернулся. Это был приземистый, плотный детина с рябым, багровым лицом. Увидев худощавого юношу, он так и брызнул желчью, оскалив гнилые зубы: — Чего надо, щегол? Подраться захотел? Лопатки обломаем быстро! Его подручные тут же подались вперед, сжимая кулаки и глядя на Алексея с откровенной издевкой.

Алексей даже бровью не повел в их сторону. Он мягко подошел к отцу и спросил тихо, но твердо: — Батюшка, что здесь стряслось? Расскажите толком.

Николай Павлович, чувствуя за спиной опору, указал дрожащим пальцем на рябого: — Да как же, Алеша!.. Ведь когда нуждой прижало, я этот дом им за сорок рублей серебром уступил! За сорок целковых, как есть! А ныне пришел, чин чином выкупить обратно за те же деньги хочу… а этот живодер с меня четыреста требует! Четыреста рублей, слышишь⁈

Рябой сузил свои и без того крошечные, заплывшие жиром глазки и процедил: — Оно, конечно, так — давеча сорок рублей было. Да только с тех пор три года и три месяца минуло! Чай, усадьба-то не в воздухе висела, неужто должок без роста остаться должен?

— Да ежели даже по тридцать процентов годовых брать, там и на сорок рублей лихвы не набежит! — в сердцах воскликнул Николай Павлович.

— Извиняйте, сударь, у нас в конторе свои порядки: процент на процент, рост на рост, — ухмыльнулся рябой детина. — За три-то года с лишком как раз четыреста целковых с капиталом и набежало. Нечем выкупать — так проваливайте подобру-поздорову, не задерживайте. Нас дома братья ждут, Новый год справлять пора. Этот невежа, судя по всему, в упор не признавал в Николае Павловиче нового уездного столоначальника.

— Ты кому это «проваливай» сказал? — Алексей с лицом, потемневшим как грозовая туча, вырос прямо перед Рябым.

— Ты… — рябой ткнул толстым пальцем в сторону Алексея, но не успел вымолвить ни одного бранного слова, как юноша ледяным тоном оборвал его: — Ежели ты сию же секунду не уберешь свою клешню, гарантирую: Новый год твоя рука будет встречать отдельно от туловища.

Рябой сперва оторопел, а затем покатился со смеху: — Ишь ты, щегол! Из каких же ты тузов будешь, что со мной в таком тоне разговариваешь?

— Из простых школяров, — с явным пренебрежением отозвался Алексей. — А вот ты к какой артели приписан? Не стесняйся, назови свою контору, послушаем.

— Ни к какой мы артели не приписаны, мы из маклерской конторы будем! — рябой снова оскалил желтые зубы. — Что, съел? Поджилки затряслись?

Надо сказать, сударь, что эти маклерские конторы изначально задумывались как посредники при торговых сделках, казенных подрядах да найме жилья. Однако за последние десятилетия они разрослись, подмяли под себя постоялые дворы, склады, извоз и превратились в настоящие притоны для всякого рода мошенников и вышибал. Для простого люда это слово стало синонимом грабежа, вымогательства и безжалостного ростовщичества — мирные обыватели их до смерти боялись, а уездное начальство лишь ломало голову, не зная, как унять эту саранчу.

— Известное дело, — без тени улыбки произнес Алексей. — «Извозчик, трактирщик, да маклер цепной — всяк без суда заслужил аналой». Ты под кем ходишь? Под Василием Волком или под Мишкой Седьмым? Для темных дельцов не было промысла доходнее, чем эти полулегальные конторы, посему две самые лютые шайки уезда давно поделили между собой этот бизнес.

Рябой, услышав имена главарей, заметно сбавил спесь. Он подозрительно оглядел Алексея с ног до головы и спросил: — Да кто ты такой есть, в конце концов?

— Школяр, — сухо повторил Алексей. — Но из тех школяров, переходить дорогу которым вашей братии категорически не советуется.

— Ишь, замахнулся, — криво усмехнулся рябой. — Звать-то тебя как?

Смахнув невидимую пылинку с рукава, Алексей негромко произнес: — Алексей Морозов.

Трое вышибал переглянулись и дружно загоготали: — Впервые слышим! Не числится таких среди наших благодетелей.

— Зато ваш Василии Волк меня прекрасно знает, — Алексей тонко улыбнулся. — Воротитесь к нему да спросите.

— Ой, испугал, до смерти напугал! — рябой хорохорился, но в голосе его уже сквозила неуверенность. — А с чего ты взял, что я не от Волка?

— Оттого, что в банде Волка от мала до велика нет ни одной живой души, которая бы не знала моего имени, — спокойно отчеканил Алексей. — А после сегодняшнего дня и вы его на всю жизнь запомните.

Вдруг в башке у Рябого точно молния сверкнула. В позапрошлый Новый год троих самых лютых головорезов из банды Волка нашли на площади — раздетыми догола и подвешенными к старой раките у часовни, а писарей, что им фальшивые долговые расписки стряпали, вымазали дегтем и вываляли в перьях. Хоть полиция тогда виновных не нашла, сам Волк строго-настрого заказал своим парням соваться в те кварталы, обронив, что объявился какой-то мститель, с которым лучше не связываться.

— Неужто ты… — залепетал рябой, и лицо его из багрового стало землистым. — Ты и есть тот самый?..

Такова уж природа всех подлецов на этом свете — они дерзки и люты лишь с людьми тихими да беззащитными. Стоит же им натолкнуться на человека, за коим стоит власть, чин или сила почище их собственной, как вся спесь с них мигом слетает. Они делаются трусливы, заискивают и пресмыкаются так, что тошно смотреть. Впрочем, даже улепетывая, такой мерзавец на досуге непременно разузнает, с кем имел дело, дабы решить — перекреститься ли со страху, что пронесло, али затаить злобу и отомстить исподтишка.

Словом, как говорится: «На словах — орел, на деле — мокрая курица».

Вот и эти трое дюжих молодцов, еще минуту назад грозившихся обломать лопатки, теперь едва не путались в собственных кафтанах, спеша убраться от греха подальше от худощавого школяра. Напоследок рябой по привычке выкрикнул трусливую угрозу: — Ладно! Нынче недосуг нам с вами лясы точить. В другой раз сочтемся!

Да только не задался у них день с самого утра. Не успели они добежать до ворот, как проход им загородила кряжистая, приземистая фигура. То был плотный, чернявый мужчина в добротном сюртуке кофейного цвета, в коем вышибалы вмиг опознали грозу здешних переулков.