У парней от одного его вида поджилки затряслись. Они согнулись в три погибели и запричитали: — Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! Вот уж не думали, не гадали вас здесь встретить… Какая нечаянная радость!

Прибывшим был не кто иной, как надзиратель — четвертый человек по управлению в уезде, коего в посаде уважительно величали «четвертым барином». Надзиратель стоял мрачнее тучи, подперев бока, и молча буравил троицу тяжелым, как свинец, взглядом.

Тут уж и до последнего дурака дошло бы, что дело пахнет керосином. Судя по грозному виду надзирателя, он явился не просто так, а на защиту чести Николая Павловича и его сына. Маклеры сообразили быстро: раз перед надзирателем коленопреклонениями не отделаешься, надо умасливать тех, кого они только что обидели. Они дружно развернулись и принялись отвешивать поклоны Николаю Павловичу, едва не касаясь лбами грязного снега.

Старый столоначальник тоже напустил себя строгость и молчал, отчего у вышибал от этой удушливой тишины едва дыхание не сперло.

Рябой, не жалея лба, причитал: — Виноваты, батюшка! Глаза наши бесстыжие гору Синай не приметили, пес шелудивый наше сердце сожрал! В такой великий праздник господам почтенным кровь испортили… Смерти мы достойны, грешные!

И чтобы доказать свое раскаяние, он принялся с размаху хлестать себя по щекам. Да так усердно, со свистом, что рожа его вмиг распухла и заплыла. Николай Павлович, глядя на это самоистязание, и злиться перестал, лишь головой качал от удивления.

Заприметив, что старик от природы отходчив и мягче сердцем, нежели его ледяной сынок, Рябой подполз к нему поближе и завыл в голос: — Батюшка, Николай Павлович! Помилосердствуйте! Завтра ж канун Нового года, у меня дома матушка столетняя на печи плачет да семеро по лавкам голодают, отца ждут! Простите дураков, отпустите с миром, забудьте нас, как грешный сон!

Хоть Николай Павлович и был человеком жалостливым, но имел одну добрую чиновничью привычку — не рубить с плеча без совета с сыном. Он обернулся к Алексею: — Алеша, сынок, что думаешь? Как поступим?

Алексей едва заметно улыбнулся: — Что ж, доля правды в их словах есть. Не стоит в канун праздника руки марать о всякую шваль.

Он подошел ближе и сверху вниз посмотрел на распухшую физиономию Рябого: — Усадьбу эту мы забираем обратно прямо сейчас. А хозяину вашему, Волку, передайте: пусть сам после Крещения является к нам долги сводить… Слышишь? Именно Волк, лично.

Троица закивала так часто, словно куры, клюющие зерно. Отблагодарив Алексея, они вновь повалились в ноги квартальному надзирателю: — Бес попутал! Простите на первый раз, не губите!

Надзиратель хмуро сплюнул сквозь зубы и процедил: — Слышали, что господин студент сказал? Чтобы после праздников Волк лично явился с поклоном и вину загладил. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход: — Вон отсюда!

Повторять дважды не пришлось. Спасшись от неминуемой кутузки, маклеры припустили так, что только пятки засверкали.

Едва они скрылись за углом, как суровость с лица надзирателя мгновенно слетела. Он с виноватым видом прижал руку к сердцу и почтительно поклонился: — Простите великодушно, дорогой Николай Павлович, и вы, Алексей Николаевич! Припозднился малость, заставил «третьего барина» да молодого барина страху натерпеться из-за этих мерзавцев.

Федор Павлович смутился, замахал руками: — Полно вам, что за речи! Какой я вам «третий барин»? Я покамест всё тот же скромный секретарь из управы.

Надзиратель весело рассмеялся, похлопав приятеля по плечу: — Э, полно скромничать! Не пройдет и месяца, как указ из палаты прибудет, так что я лишь заранее, по-дружески, титул примеряю!

Надобно сказать, сударь, что надзиратель был самым верным и надежным союзником Николая Павловича в управе. И дело тут было не только в том, что его доля от доходов их общего торгового дела росла с каждым месяцем. У хитрого надзирателя, как у всякого уездного чиновника, имелся и свой собственный, далеко идущий расчет.

За последние годы надзирателб окончательно для себя уяснил одну простую истину: его законное и самое верное место в этой жизни — чин квартального надзирателя, присматривающего за арестантами да уличным порядком. Что помощник исправника, что судебный секретарь — всё это должности для людей книжных, университетских. Ежели его, сударь, старого служаку, выросшего из простых приставов, посадить за канцелярский стол, он вечно будет путаться в параграфах, наломает таких дров, что губернское начальство живо с позором погонит со службы на посмешище всему уезду.

Куда как лучше оставаться при своем привычном деле! Надзиратель звание свое носил с гордостью: место доходное, весу в посаде много, а вольности — как у вольного казака.

Раз уж сам он на высшие чины больше не зарился, то, разумеется, надзирателю было выгодно, чтобы в судейские кресла садились люди свои, коротко знакомые — человек мягкосердечный, коий подсиживать да притеснять не станет. И Николай Павлович для этой цели подходил как нельзя лучше.

Старый столоначальник принялся было по привычке скромничать да отмахиваться, но надзиратель состроил самую серьезную мину и молвил с великим чувством: — Вы, дорогой Николай Павлович, всю жизнь при делах бумажных состояли, из управы носа не казывали, оттого здешняя шваль вас в лицо и не знает. Вы и сами-то не ведаете, какая за вами сила стоит!

Тут надзиратель не выдержал, благодушная улыбка разгладила его суровое лицо, и он весело бабахнул: — Да вам, сударь мой, стоило лишь строго прикрикнуть, что вы — здешний секретарь уголовного стола! Они бы в тот же миг перед вами карасиками заплясали. К чему было молодому барину красноречие свое тратить? Да и мне, грешным делом, незачем было ноги бить по такому пустяку.

Николай Павлович лишь сокрушенно покачал головой: — И то верно, не сообразил я с досады-то.

Надзиратель понимающе хмыкнул, выказывая полное сочувствие: — Дело житейское. С непривычки оно всегда так, а вперед умнее будете.

И, пользуясь случаем, принялся передавать приятелю свой богатый чиновничий опыт: — Вы сами посудите, почтенный: неужто мы с вами круглый год, не зная отдыха, от зари до зари в этой управе здоровье гробим ради несчастных двадцати рублей казенного жалованья в год?

Николай Павлович качнул головой: — Вестимо, нет.

Он уже было открыл рот, чтобы выспренно добавить: «Я службу несу ради блага обывателей уездных», да вовремя спохватился. Говорить такие речи надзирателю — всё равно что над лысым издеваться, только насмешишь человека. Посему он смолчал.

А надзиратель между тем продолжал, распаляясь всё пуще: — Скажу вам по секрету: у меня дома при самой строгой экономии меньше двадцати целковых в месяц никак не выходит. Ежели бы я только и делал, что у государства с ладошки эти гроши выпрашивал, так вся моя семья давно бы зубы на полку положила да святым духом питалась!

Николай Павлович про себя ехидно заметил: «Тебе бы, кум, поменьше полюбовниц да содержанок заводить, глядишь, и денег бы на всё хватало».

Однако надзиратель свои траты чрезмерными вовсе не считал, а во всем винил скупость государственной казны. Он продолжал с великим апломбом: — Посему плевать нам на это жалованье! Нам, дорогой мой, власть нужна!

Надзиратель победоносно огляделся и лицо его расплылось в довольной ухмылке: — В наши времена, Николай Павлович, выше власти ничего нет. Коль имеешь силу — перед тобой всяк спину гнет, всяк угодить норовит: один подношение тащит, другой дом уступает, третий девку красивую сосватает. А ежели наоборот? Ежели у тебя деньжата водятся, а чина да заступничества нет — так сиди и жди, пока у тебя и капиталец твой, и супружницу любезную средь бела дня отнимут, ха-ха-ха!..

Надзиратель закинул голову и залился громогласным, довольным смехом — видно было, что жизнь его течет на редкость весело.

Николай Павлович брезгливо поморщился и уже собирался было высказать приятелю всё, что думает о его «философии», но Алексей, стоявший за спиной родителя, незаметно, но чувствительно ткнул его пальцем в поясницу. Старик сдержался и проглотил готовое сорваться возражение.