— А кто нынче числится наставником в вашей родовой школе Морозовых? — полюбопытствовал городничий из Троицка. Он уже всерьез подумывал о том, не перевести ли Алексея в лучшее учебное заведение губернии.

— По словам моего брата, Кинюши, — ответил Алексей, — это господин Чистопрудный.

— Неужто сам Василий Павлович Чистопрудный? — Городничий даже слегка оторопел. — Не верится, что он лично взялся за преподавание.

— Я еще не успел подать документы в школу, но люди бают именно так, — кивнул Алексей.

— Попасть в ученики к такому человеку — великое счастье на всю жизнь, — Троицкий городничий довольно усмехнулся. — Я-то думал тебе другое место подыскать, да вижу, что это будет лишним. Василий Павлович — умнейший муж, человек редкой честности. В двадцать четыре — лучший выпускник, в тридцать один — уже в столичных ведомствах. Служил честно, народ его как отца родного почитал. Коли решишь идти по статской службе — вот тебе лучший пример для подражания.

Алексей внимательно слушал, а старик тем временем вздохнул: — Да только нрав у него больно крут. Правду-матку в глаза режет, перед начальством спину не гнет, оттого и в чинах не рос. Перед тем как в траур уйти, был он простым главой управы, и бог весть, не понизят ли его еще больше, когда срок выйдет. Тут он понизил голос и добавил доверительно: — Вот в этом, Алёша, ты с него пример не бери. Жизнь человеческая коротка, а век чиновника — и того короче. Важно успеть таланты свои применить да имя себе сделать, а не лбом стены прошибать.

— Стало быть, нужно уметь и гибкость проявить, и себя уберечь? — Алексей слушал с таким почтением, что старик остался крайне доволен.

— Именно так. Вот ты сегодня с этим Олегом Владимировичем в остроумии состязался… Сделал его, что и говорить, лихо, потешил мою душу. Но ты подумал, что будет, если он на тебя зуб затачит? Вдруг вздумает тебе в учении палки в колеса вставлять?

Алексей горько усмехнулся: — Я об этом как-то не успел поразмыслить, ваше высокоблагородие.

А про себя подумал: «Да уж, не вступись я за вас — вы бы сами на меня первыми и окрысились! А так я хоть одного врага нажил, зато другого сильного союзника приобрел». Опыт из его прошлой жизни подсказывал: в такие моменты нельзя сидеть на двух стульях. Нужно выбирать сторону, иначе останешься один против всех.

Видя, что юноша призадумался и вроде как даже «испугался», городничий поспешил его утешить: — Да ты не боись. Пока я здесь — этот «зеленый мундир» тебя не тронет, я заслоню. К тому же Олег, хоть и мелочен бывает, но всё ж таки из дворян, в спину бить не станет. Но помни: я не смогу оберегать тебя вечно, да и не всегда тебе будут попадаться благородные противники. Пока не наберешься силы — умей таиться.

— Я навек запомню ваш урок, дорогой наставник, — Алексей произнес это слово с особым весом. Старый городничий всё сказал прямым текстом, и было бы глупо не признать в нем своего патрона.

— Ну-ну, — старик расплылся в улыбке. — Ты малый смышленый, сам бы до этого дошел. Я лишь хочу, чтобы ты по моим старым граблям не гулял.

— Благодарю вас,наставник, — Алексей поклонился. — Позвольте лишь спросить… А какую же силу нужно иметь, чтобы уже не таиться?

Вопрос казался по-детски наивным, но для Алексея это был способ прощупать границы негласных правил империи.

— На это, дружок, ответа однозначного нет, — Троицкий городничий задумчиво погладил бороду. — Коли судить в масштабах нашего уезда, так и моей власти за глаза хватит. А ежели на всю Россию-матушку глянуть… Так там иные министры в три погибели перед сильными мира сего сгибаются. — Он хитро прищурился: — Вот скажи мне, кто у нас в стране всех сильнее?

— Государь император, вестимо, — прикинувшись простачком, ответил Алексей.

— Ты всё верно говоришь, — кивнул старый городничий, продолжая меланхолично поглаживать бороду. — Но государь наш нынче пребывает в высших сферах, душой стремясь к горнему миру, а все земные тяготы переложил на плечи князя Оболенского.

Голос старика стал едва слышным шепотом: — Запомни крепко: ныне в империи всем заправляют старый князь и его сын, «молодой князь». А сын его — человек мстительный, каких свет не видывал. Потому заруби себе на носу: как бы ни сложилась жизнь, никогда не зли Оболенских. Иначе — смерть, и даже клочка земли под могилу не оставят.

Алексей покорно кивал, но в душе лишь скептически усмехнулся. Как попаданец, он прекрасно знал: ни одна тирания не вечна, а те, кто кажутся всемогущими, часто падают громче всех.

Когда они достигли квартала Надеждинского, Алексей вежливо откланялся. Городничий приоткрыл занавеску экипажа и высунул голову: — Да, чуть не забыл! Я распорядился оставить место в канцелярии для твоего отца. Как он поправится — пусть идет прямиком ко мне или к секретарю Степанову, всё будет устроено в лучшем виде.

Алексей поблагодарил покровителя и, дождавшись, пока экипаж скроется за поворотом, быстрым шагом направился к дому.

Не успел он пройти и квартала, как кто-то из прохожих радостно завопил: — Смотрите! Господин Морозов вернулся!

В мгновение ока вокруг Алексея собралась толпа. Люди восторженно гудели, выставляли вверх большие пальцы и наперебой выкрикивали хвалы: — Ну, Алёша, ну уважил! За весь наш Троицкий уезд отомстил! — И то верно! С тех пор как у соседей объявился этот заносчивый Верещагин, наши студенты совсем нос повесили. А ты сегодня им такую острастку дал — любо-дорого смотреть!

Хозяин фруктовой лавки выскочил из-за прилавка с целой корзиной отборного винограда: — Господин Морозов, отведайте! С таким умом вы этого Верещагина в два счета за пояс заткнете!

— Верно! Вот, возьмите свежего свиного сердца! — подхватил мясник, протягивая свой сверток. — Укрепляйте сердце, барин, вы теперь наша надежда, за весь уезд биться будете!

Торговцы вокруг, боясь отстать, начали совать Алексею подношения со своих лотков: — Возьмите грецких орехов — для мозга первейшее средство! — И сушеных яблок для бодрости духа! — А вот моей наливки отведайте, для мужской-то силы…

Алексей, обливаясь потом от такого напора, лишь неловко улыбался: — Покорно благодарю, господа, но я ведь в трауре… мне не положено…

Улица превратилась в сплошной затор, движение экипажей полностью встало. Из окон трактира на втором этаже высунулись захмелевшие гости и зычно закричали: — Господин Морозов! Просим к нам! Мы тут в складчину уже лучший обед для вас заказали!

У окна за столом сидели четверо молодых людей. Вид у них был мрачный и недобрый, что совсем не вязалось с оживленной атмосферой трактира.

— Это тот самый щегол, что трется с Кинюшей? — спросил один из них, довольно смазливый, но с излишне вытянутым лицом.

— Точно он, — кивнул сидящий рядом парень с рябым лицом. — Видел их на днях: ходят парой, как нитка с иголкой.

— Тьфу, чистоплюй белобрысый, — проворчал толстяк, запихивая в рот кусок жирного мяса и невнятно шамкая. — Терпеть не могу тех, кто красивее ме…

Не успел он договорить, как четвертый — с лицом, напоминающим крысиную морду, — отвесил ему подзатыльник и шикнул: — Дурак! Да где ж он красивее-то? Разве сравнится он с нашим братом? Толстяк, сообразив, что сболтнул лишнее, покосился на «Длиннолицего». Заметив, что физиономия того вытянулась еще сильнее, он вжал голову в плечи: — Да я так… На первый взгляд вроде ничего, а как приглядишься — смотреть тошно. Куда ему до нашего атамана!

«Длиннолицый» слегка смягчился, но глаза его остались холодными: — Слыхал я, он в нашу родовую школу собрался. Кинюша-то, видно, подмогу себе нашел.

— А чего нам бояться? — льстиво оскалился «Рябой». — У четвертого брата помощник один, а у вас нас целых трое!

— Верно-верно, — поддакнул «Крысиная морда». — Три барана — уже отара, а три мудреца — похлеще генерала. Разве этот выскочка умнее нас всех будет?