Алексей загибал палец за пальцем, но этот ученый подсчет лишь сильнее раззадорил его родителя. Николай Павлович хмуро хмыкнул и перебил: — Ты мне зубы не заговаривай! Хочешь сказать, коли всё пойдет как по маслу, так тебе еще через три года на столичные экзамены ехать?

Алексей шутливо втянул голову в плечи: — Воля ваша, батюшка, но я лишь о том мыслю, что сперва не худо бы чин кандидатский получить, а уж потом и семейным гнездом обзаводиться.

Николай Павлович лишь головой покачал: — А ну как ты к тридцати годам этот чин выслужишь? Мне что, до седых волос внуков ждать, так и не сподобившись понянчить?

Юноша горько усмехнулся: — Ну, я чай, не до такой степени безнадежен, чтобы пять раз проваливаться… Тут он осекся, вспомнив «славные подвиги» самого Николая Павловича на экзаменационном поприще, и, поняв, что сболтнул лишнего, поспешно исправился: — Ну, то есть, конечно, и с шестого раза преуспеть — тоже великая честь.

— То-то и оно! Экзамен — дело такое, тут фортуна нужна: коли повезет, так с первого захода проскочишь, а нет — так и за век не высидишь, — вздохнул Николай Павлович. — Погляди хоть на Семена Васильича! Какого ума человек, истинный пиит, а губернский барьер так и не одолел. Твои познания, конечно, добры, но до его таланта тебе еще расти и расти.

— Куда уж мне, мне до него как до луны, — шутливо отмахнулся Алексей, переводя взгляд на стол. — Ох, батюшка, кажись, мне косточка рыбья в горло попала…

— Ты мне разговор не уводи! — прикрикнул на него Николай Павлович, грозя пальцем. — О невестином подборе у тебя голова болеть не должна. Я сам свата найду, обо всем слажу, а твое дело — в книги смотреть да науки превзойти.

Алексей аж подпрыгнул на стуле: — Помилуйте, батюшка! Так кто же женится-то в конце концов — вы или я?

— Молчать, негодник! — Николай Павлович шутя стукнул его черенком ложки по лбу. — Женитьба — дело родительское, святое. Твоего, сорванца, ума тут не требуется: приведут к алтарю, перекрестят, «согласен» вымолвишь — вот и вся твоя забота!

Алексей лишь крякнул про себя. Он и не ожидал, что в этом вопросе родитель проявит такое гранитное упрямство. Спорить было бесполезно, и юноша уткнулся в свою тарелку, помалкивая.

Николай Павлович, который обычно во всем слушался дельных советов сына, завидев его притихшим, смягчился сердцем. Он поглядел на Алексея с отеческой нежностью и вздохнул: — Алеша, сынок… Я ведь только в этом деле тебе свою волю объявлю. А коли потом супружница тебе не по сердцу придется — так воля твоя: заводи хоть пять, хоть десять полюбовниц да содержанок, слова поперек не скажу. Идет?

— Да накой мне столько-то? — искренне изумился Алексей. — Батюшка, сын ваш — не какой-нибудь столичный повеса или гуляка-гусар. Мне бы душу родную найти, чтобы в ладу да покое век скоротать. Человеку ведь для счастья много ли надо? Первое — здоровье, а второе — мир на душе. А ежели мне на шею дюжину девиц писаных повесить, я ж не то что на супружеском ложе преставиться могу, так меня одни их бабьи склоки да капризы в гроб раньше времени вгонят! «Хотя, — лукаво подумал он про себя, — от двух-трех красавиц я бы, пожалуй, не отказался…»

— Тьфу, никакого в тебе мужеского размаха! — фыркнул Николай Павлович. — Ты о главном своем призвании на этой земле забывать не смей.

— Это о каком же? — насторожился Алексей.

— Продолжить наш род и прославить имя предков! — отчеканил Николай Павлович каждое слово. — Причем первое, запомни, куда важнее второго.

— Я вам что, жеребец племенной?.. — едва слышно буркнул юноша.

— Мне дела нет! — Николай Павлович воинственно расправил усы и округлил глаза. — Чтобы родил мне с десяток внуков, не меньше! Иначе я и на смертном одре глаз сомкнуть не смогу!

Громкий треск петард возвестил об уходе старого года, и едва миновала полночь, наступил год новый.

В пятую стражу первого дня новолуния отец с сыном были уже на ногах. Почтив предков и отведав первой праздничной трапезы, Алексей чинно отвесил земной поклон родителю и получил из его рук заветный конверт с монетами. Юноша уже было прицелился юркнуть обратно в перину, чтобы досмотреть предутренний сон, но Николай Павлович был неумолим: велел сыну отправляться с визитами к родне и знакомым.

— А вы-то отчего дома остаетесь? — удивился Алексей. За последние два года он привык к тихому, уединенному празднованию и теперь, возвращаясь в суетный мир, чувствовал себя не в своей тарелке.

— Мне надлежит дома быть, гостей встречать, кои к нам с поздравлениями пожалуют, — с великой важностью ответствовал Николай Павлович.

«Не иначе как втихомолку подушку давить собрались», — засомневался Алексей, гадая, много ли охотников найдется их порог оббивать. Однако, как бы ни было лень, а приличия блюсти надобно. Делать нечего, пришлось Алексею отправляться восвояси — по гостям.

Благо, почти вся его почтенная родня да наставники обитали в одном большом квартале. Сперва Алексей засвидетельствовал почтение старейшине рода, получив еще один конверт. Тут-то он и обнаружил, что чин его в родословной весьма высок: кроме пары-тройки дряхлых старцев, которым под восемьдесят, перед ним — шестнадцатилетним юнцом — были вынуждены бить челом почтенные мужи пятидесяти-шестидесяти лет.

Алексей заподозрил было, не пронюхали ли эти хитрецы о его внезапном богатстве, желая выманить ответный подарок, но в праздник о дурном мыслить не пристало. Он лишь доставал заготовленные отцом конверты и с самым благостным видом похлопывал «племянников» по плечу: — Ну-ну, умница… Господь вознаградит…

Когда запасы подарков иссякли и толпа просителей рассеялась, Алексей оправил полы нового сюртука, покинул главный дом и направил стопы к восточному флигелю, где располагалась школа.

В праздники занятий, вестимо, не было, но старый учитель (Thẩm Luyện) пребывал на своем посту. Хоть отношения у них не заладились с первого дня, пройти мимо и не поздравить наставника было бы верхом неблаговоспитанности.

Сказать по совести, Алексею совсем не хотелось видеть суровый, точно из камня высеченный лик учителя. Тот вечно держался с ним холодно, цедил слова сквозь зубы, и от одного его взгляда у юноши всё праздничное настроение прахом шло.

Но в то же время Алексей был ему искренне благодарен. За эти годы под началом учителя он вызубрил «Четверокнижие» и «Пятикнижие» так, что они отскакивали от зубов, постиг сокровенный смысл канонов и одолел все пухлые тома комментариев Ромальского. Хоть Бог и наградил Алексея светлым умом да памятью отменной, на всё про всё ушло больше года тяжких трудов.

Алексей-то думал, что после канонов они приступят к изящной словесности, начнут изучать тонкости построения «восьмичленных сочинений» — все эти «вступления», «переходы» да «заключения», кои на экзаменах превыше всего ценятся. Куда там! Учитель заставлял его штудировать древних мудрецов времен до нашей эры, а затем гнал по трудам Аристотеля и Платона. Помимо стоицизма, заставлял зубрить даже учения прочих вольнодумцев древности. Полгода юноша пичкал голову историей и трактатами, отчего даже в теле спал — сделался худ и бледен.

А вот к самому нужному — к искусству написания экзаменационных эссе — учитель его так и не подпустил. Алексей хоть и помалкивал, но в душе у него уже пожар полыхал от нетерпения. Он твердо решил: сегодня, под предлогом поздравления, припрет старика к стенке и спросит: «Батюшка, в следующем месяце уж экзамен уездный, неужто вы так и не научите меня эти чертовы сочинения писать?»

В таких раздумьях подошел он к дверям школы, да так и замер. У входа стояли двое незнакомцев в надвинутых на глаза шляпах. На плечах — широкие черные плащи, а на поясах — кривые сабли.

Алексей похолодел, нутром чуя неладное, но постарался сохранить самый беспечный вид. Он вежливо поклонился и спросил: — Дозволено ли мне войти, господа хорошие?

Тот, что стоял слева, смерил его ледяным взглядом — опасным и тягучим, точно яд кобры. От этого взора Алексею стало не по себе. Осмотрев юношу, незнакомец вновь уставился в пустоту перед собой, словно того и не существовало вовсе.