Алексей повторил вопрос: — Так можно ли пройти?

— Прочь отсюда, — процедил левый, сузив глаза, и в полумраке блеснули его неестественно белые зубы. — Убьем на месте, и спрашивать не станем.

Алексея обдало ледяным потом. Он воочию увидел в глазах этого человека полное презрение к чужой жизни. Отступив, он поспешил прочь.

Лишь отойдя на приличное расстояние, он обернулся: двое в черном по-прежнему стояли не шелохнувшись, точно изваяния.

Алексей со всех ног бросился искать старейшину рода. Тот как раз закончил прием гостей и отдыхал в боковой комнате. Позабыв про всякий этикет, юноша ворвался внутрь, плотно затворил дверь и зашептал:

— У наставника беда стряслась! У дверей его флигеля двое в черном стоят, при саблях, никого не пускают!

Старейшина Морозов вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Лицо его сделалось непроницаемым, и он глухо спросил: — Что за сабли? Как выглядели?

— На японские похожи, да только обух прямой, без изгиба, и сами они покороче будут, — принялся вспоминать Алексей, силясь унять дрожь.

Старейшина прикрыл глаза, и после долгого, гнетущего молчания из уст его вырвалось лишь три слова: — Жалованные мечи…

— Опричники Тайного приказа? — голос Алексея всё-таки сорвался. Вот уж от чьего имени по всему царству у младенцев в колыбели кровь стыла! Тайный приказ, чьим верным знаком и грозным отличием были эти самые короткие жалованные мечи, не знал пощады.

Старейшина тяжело кивнул: — Они… Всё-таки выследили, пришли.

От мысли, что эти ищейки явились средь бела дня, прошли в самую глубь усадьбы Морозовых, и никто из дворни даже ухом не повел, становилось не по себе. По спине пробежал липкий холодок.

— Неужто наставник в каком заговоре повинен? — у Алексея в голове зашумело, пред глазами так и поплыли страшные картины: казематы Петропавловки, дыба, пыточные клещи да плаха.

— Нет, сынок, не то, — старейшина не стал высмеивать испуг юноши. Ежели кто перед Тайным приказом колен не затрясет, так он либо безумец, либо смертник, обретший покой. Лицо старика сделалось суровым, как никогда: — Они не казнить его пришли. Они явились звать твоего учителя обратно на государеву службу, в чины.

В мыслях у Алексея тут же предстал образ его сурового, как каменное изваяние, наставника: в расшитом золотом кафтане с царского плеча, с черным кортиком на поясе и с нагайкой в руке. От такой картины юноша аж рот разинул. Лишь минуту спустя он сумел выдавить: — Да как же так? Учитель ведь — человек книжный, университетский… Какое отношение он к этим палачам имеет?

— Эх… — старейшина тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Моя в том вина. Всё из-за меня.

Алексей безмолвствовал, почтительно ожидая, пока старик совладает с нахлынувшим чувством раскаяния. Прошло немало времени, прежде чем Морозов-старший опустил руки и глухо произнес: — Ладно. Будущее нашего рода теперь на твои плечи ложится, Алеша. Посему скажу тебе всю правду, без утайки, дабы ты вперед осмотрительней был и дров не наломал.

Алексей кивнул, ловя каждое слово: — Слушаю вас, батюшка.

— Учитель твой здесь, в уезде, уже года четыре безвыездно кукует, — старейшина указал на стул напротив себя. — Положенный по закону траур по матери в двадцать семь месяцев уж как полтора года сошел. Ты не задумывался, отчего он всё в глуши сидит да школяров муштрует?

Алексей качнул головой: — Не ведаю, сударь.

— А дело в том, что еще два года назад из Сената приказ пришел — назначить его столоначальником в Юстиц-коллегию. Да только я этот указ под сукно спрятал, силой и мольбами удержал его в посаде, не пустил в столицу. Глаза старика наполнились глубокой кручиной: — Государь наш ныне умом совсем в божественное ушел, монастырскими делами да молитвами занят, а делами в заемных палатах да в Сенате заправляет клика темных дельцов и лихоимцев. Честному чиновнику, истинному ревнителю правды там места нет. А ты ведь знаешь нрав своего учителя! Ежели бы он в Питер явился — седмицы бы не прошло, как его со службы погнали. И ладно бы просто погнали, так ведь прямиком в казематы Тайной канцелярии или в подвалы Сыскного приказа угодил бы!

Алексей согласно кивнул. Тут спорить было не с чем — нрав у наставника и впрямь был такой, что скорее шея сломается, чем хребет погнется.

— По заведенному в государстве обычаю, — удрученно продолжал старейшина, — ежели чиновник опосля траура не желает тотчас в строй возвращаться, ему дозволено подать прошение, дескать, «от кручины великой здоровье подорвал, усердствовать в делах не имею сил». Мы с братом так поначалу и рассудили, и бумагу в столицу отписали.

Морозов-старший тяжело вздохнул, и лицо его подернулось тенью обиды: — Да только объявился в Питере один подлец, старинный недоброжелатель твоего наставника, коий спать спокойно не мог, зная, что брат в уезде прохлаждается. Накатал он донос в Тайный приказ, изволите видеть: «Морозов-де сказывается больным умышленно, а сам в душе держит дерзкие мысли и недовольство супротив государевой воли». Государь, выслушав сию клевету, разгневался не шуточно и велел Тайному приказу доставить ослушника в столицу под конвоем.

— Но коли так, батюшка, отчего же вы говорите, что его зовут в чины, а не на плаху? — недоумевал Алексей.

— А в том-то и чудо, что за брата пред государем нежданно замолвил слово сам граф Лукьянов, главный начальник Тайного приказа, — пояснил старейшина. — Он упросил государя не губить человека, а определить его на службу в собственную канцелярию Приказа. Ведомство-то огромное, бумаг, доносов да следственных дел — горы, вот и понадобился им толковый, грамотный столоначальник, дабы весь этот казенный оборот в порядке содержать.

— А-а, стало быть, должность при штабе, чисто гражданская, — Алексей понимающе кивнул.

Надо сказать, сударь, что за последние два года имя графа Лукьянова гремело по всей империи. Об этом вельможе первого ранга ходили удивительные слухи: поговаривали, будто он рос вместе с государем с малых лет, был ему чуть ли не молочным братом, а однажды во время бунта в загородном дворце лично заслонил его от пули. Любовь и доверие царя к нему были безграничны, в чем легко можно было убедиться, едва взглянув на его бесчисленные титулы.

Ныне граф занимал посты шефа Тайного приказа, командующего Гвардейским корпусом и генерал-губернатора столицы. В его руках сходились все нити сыска и безопасности государства. Под его жестким началом даже вечно враждующие между собой Особые канцелярии и Тайные сыскные отделения приутихли и не смели носа высунуть. Силой своей он уступал разве что канцлеру Сухорукову, но по части близости к царскому уху стоял на целую голову выше.

Куда более удивительным было то, что о грозном начальнике опричников в народе и в Сенате шла на редкость добрая слава. Высшие чиновники хвалили его за «учтивость к ученым людям и радение о пользе государственной», а простые обыватели пересказывали легенды о том, как он «царя от изменников спас» да «хитростью извел лихого воеводу Колычева». Словом, являл он собой сущую диковинку среди вельмож Тайного приказа.

Конечно, только такому могущественному человеку было под силу унять монарший гнев и устроить университетского человека в сыскное ведомство так, чтобы петербургские чистоплюи-либералы не подняли крик на всю Россию.

— Да только учитель твой уперся — и ни в какую! — приглушив голос, посетовал старейшина. — Честь и доброе имя для него дороже жизни, и мысль о том, чтобы надеть мундир Тайного приказа и войти в это осиное гнездо, для него невыносима. Еще в декабре, перед самым Николиным днем, из столицы фельдъегерь с приказом прискакал, так брат его чуть ли не взашей вытолкал, наотрез отказавшись. Я еще тогда почуял, что добром это не кончится… Ну вот, дождались.

— И как же нам быть теперь, батюшка? — встревоженно спросил Алексей.

— Ничего не предпринимай… — бессильно махнул рукой старейшина. — В наших краях издавна твердят: «Лучше с самим чертом повздорить, чем опричнику дорогу перейти». Это первое правило для всякого, кто желает в живых остаться да чин сберечь. Не хочешь, чтобы усадьбу по бревнышку раскатали, а родню по миру пустили — сиди тихо и жди, чем дело кончится.