Николай Павлович пригласил брата на почетное место. Когда все расселись, горничная принялась разливать чай. Глядя на эти чудесные перемены, Морозов произнес с чувством: — Я ведь своими глазами видел, как вы, родные мои, шаг за шагом шли к этому дню… Нелегко вам пришлось, ох нелегко.
Услышав это, Николай Павлович невольно вспомнил те времена, когда они ютились в лачуге и не имели лишней копейки даже на лекаря. Глаза его увлажнились. — Да, — проговорил он охрипшим голосом, — перемены великие… Жаль только, родители наши до этого светлого дня не дожили.
Кинюша, видя, что дядя готов прослезиться, поспешил сменить тему: — В такой радостный день стоило бы созвать всех друзей и знакомых, чтобы отпраздновать как следует!
Алексей улыбнулся и кивнул: — Я и сам так думал, но батюшка рассудил иначе.
Николай Павлович утер глаза и неловко улыбнулся: — Алешка наш на двух испытаниях первым стал. В следующем месяце — главный экзамен, вот после него и закатим пир на всю губернию. А если сейчас шуметь, то подумают, что мы хвастаемся. К чему это?
Морозов одобрительно кивнул: — Верно мыслишь. Семья наша — люди ученые, скромность нам к лицу.
Они еще немного поговорили о делах, наслаждаясь чаем. В какой-то момент Морозов отставил чашку и внимательно посмотрел на Николая Павловича, а затем на Алексея. — Раз уж мы в тесном кругу, — начал он, переглянувшись с Кинюшей, — хочу спросить ваше мнение по одному важному делу.
Отец и сын внимательно слушали. Морозов усмехнулся и подтолкнул Кинюшу: — Давай, сын, скажи им.
Кинюша хитро прищурился и посмотрел на Алексея: — Алеша, скажи честно: ты не против, если у тебя появится мачеха?
Алексей как раз отхлебнул чаю и, услышав такое, поперхнулся — едва не забрызгал весь стол. Он поспешно утерся салфеткой, виновато улыбнулся Морозову, а затем в упор посмотрел на Кинюшу: — Это что еще за новости?
Морозов взял слово, добродушно посмеиваясь: — Дело житейское, Алеша! Решили мы твоему отцу партию подыскать, дом-то вон какой отгрохали — хозяйка нужна. Ты как на это смотришь?
Алексей про себя подумал: «Плохо я на это смотрю». Жили вдвоем, горя не знали, и тут — чужой человек в доме. Он покосился на отца: Николай Павлович сидел ни жив ни мертв, глядя на сына с какой-то жалкой надеждой. — Так вы, значит, втроем сговорились? — догадался Алексей.
Троица заговорщиков лишь хитро переглянулась.
Алексей вздохнул. Он понимал: отец мужчина еще в самом соку, дом — полная чаша, чины и почет впереди. Рано или поздно это должно было случиться. — Ну, из каких краев невеста? Чьих будет?
— Скажу тебе прямо, — подхватил Кинюша, — заприметил твой батюшка дочку купеческого сына из Соборного ряда, Худобатова. Семья почтенная, девица скромная. Ждем только твоего слова, чтобы сватов засылать.
— И сколько ей лет? — прищурился Алексей.
— Да уж в возрасте девка, — вполголоса пробормотал Николай Павлович.
— «В возрасте» — это сколько?
— К осени восемнадцать минет, — Николай Павлович опустил глаза. По меркам того времени, если девица в восемнадцать не замужем — это почти старая дева, так что отец формально был прав.
Но Алексея эта логика не утешила. Почти ровесница! В голове загудело, и он, впервые за долгое время потеряв самообладание, отрезал: — Ты себе жену ищешь, а мне — мачеху-сверстницу! — Он сердито отвернулся, не желая продолжать разговор.
Николай Павлович густо покраснел и замолчал. Морозову пришлось взять на себя роль миротворца: — Алеша, ты же человек рассудительный. Пойми, отцу твоему всего тридцать шесть. Не вековать же ему бобылем? К тому же, ты вот-вот в Петербург уедешь, в министерство или послом в заграницы, а его одного в пустом доме бросишь? Сердце болеть не будет?
Алексей помолчал, чувствуя, как гнев сменяется горьким пониманием. — Я всё понимаю, батюшка. Одному ему нельзя. Но нашли бы кого-нибудь… посоответственнее, что ли? Тридцать шесть и восемнадцать — это же два конца одной палки.
— А кто «соответственнее»? — осторожно спросил Николай Павлович.
— Вдову бы взял благородную, — буркнул Алексей. — Я бы и пасынка принял, слова бы не сказал.
— Помилуй, Алексей! — всполошился отец. — Мы же семья почтенная, ученая. Как можно вдову в дом вести? Мещане засмеют, репутацию твою подмочим.
Алексей закатил глаза. «Вдовцу можно, вдове нельзя — ну и порядки в отечестве», — подумал он, но вслух лишь проворчал: — Ну так ищите «перезрелую» девицу из обедневших дворян.
— Зачем же обижать человека? — вставил Кинюша. — У твоего отца всё есть: и чин, и дом. С чего ему брать ту, которую никто не взял?
— Значит, подавай вам непременно юную и невинную? — Алексей скрестил руки на груди, лицо его стало каменным.
— Тебе ведь ее матерью звать не обязательно, — заискивающе улыбнулся Николай Павлович. — Будешь звать просто по имени-отчеству. Она девица добрая, обиды тебе не чинит.
— Лишь бы тебе было ладно, — Алексей раздраженно махнул рукой. — Делайте что хотите, я умываю руки.
Он посидел еще немного для приличия, а затем, сославшись на срочную встречу с приятелем-художником, покинул застолье.
Николай Павлович печально посмотрел ему вслед: — Не ожидал я, что он так вспылит. Всегда такой спокойный был…
— Со временем притерпится, — утешил его Морозов.
— Не думаю, — покачал головой Кинюша. — Если уж Алеша что-то вбил себе в голову, его не переубедишь.
— Что же делать? — затревожился Николай Павлович. — Я ведь, грешным делом, задаток за приданое уже передал…
Кинюша почесал в затылке, и его тут же осенила идея: — А вот что! Надо и ему невесту присмотреть. Клин клином вышибают!
Николай Павлович, будучи человеком своей эпохи, видел в этом браке единственный верный путь. Но Алексей, хоть и вжился в роль русского интеллигента XIX века, в глубине души всё еще оставался человеком свободным и не собирался мириться с тем, что в его доме появится почти сверстница в роли «хозяйки».
Ваня, новый слуга Алексея, семенил следом, так и лучась услужливостью: — Барин, дозвольте я мигом пролетку кликну! — и, не дожидаясь ответа, припустил к перекрестку.
Алексей проводил его взглядом, и на душе у него чуть посветлело. Он невольно усмехнулся: «Надо же, и у меня теперь свой денщик завелся».
В те дни город наполнился беженцами. Многие, потеряв всё, шли в кабалу к горожанам за кусок хлеба. Николай Павлович через старых знакомых в управе присмотрел смышленого малого Алексею в помощники, да еще взял дородную девку — на кухне хлопотать да в доме прибирать. Хотя дела семьи и пошли в гору, заводить собственного кучера пока не решались: овес нынче дорог, да и конюшня — трата немалая. Проще и дешевле было нанять извозчика, когда приспичит.
Ваня обернулся быстро — не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил легкий экипаж.
Доехав до Преображенского переулка, Алексей велел слуге расплатиться и подождать снаружи, а сам направился к дому своего приятеля — вольного художника и острослова, известного в узких кругах под псевдонимом Лоза.
У калитки Алексей замер: к столбу была привязана рослая кавалерийская лошадь под офицерским седлом. Пока он раздумывал, не помешает ли, кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел самого Лозу, который так и лучился лукавством.
Друг его в последнее время пребывал в философских раздумьях. Он всё гадал: почему такой талант, как он, до сих пор прозябает в мелких чинах? В конце концов он решил, что всё дело в имени. Старое имя казалось ему слишком «легковесным», и он решил сменить его на Максим. «Максим — значит великий, предел возможного», — объяснял он Алексею.
— У тебя гости? — вполголоса спросил Алексей. Максим Вениаминович заглянул в калитку и недовольно буркнул: — Неужто еще не убрался?
— Незваный гость? — Скорее, чудак с претензиями, — шепнул Максим Вениаминович. — Какой-то мелкий чиновник из особых поручений, возомнил, что я пойду к нему в секретари. Не в нахлебники, заметь, а в помощники по «важным государственным делам».
