— Вот, вещи привезли, — раздался голос с порога.

Ага, этот хлопчик тут уже отметился. Я продолжил пить, махнув ему рукой, мол, заноси. Пакетов оказалось неожиданно много. Охранник сгрузил их возле дивана, потом вышел и принес еще.

— Холодильник поставят сегодня, — объявил он.

— Так я здесь остаюсь?

— Сказали разместить в этой комнате.

Наверное, после армейки попал в сторожа, до сих пор как на плацу отвечает. Мне, в принципе, не важно. Покатушки с качком номер два — не самая крупная радость в моей жизни.

В пакетах нашлось всё, что я просил, и даже больше. Джинсы неведомого производителя, треники, две футболки, пара рубах, три смены белья, кроссовки, оказавшиеся чуть великоватыми, но зато нигде не жмут. Зубная щетка, упаковка одноразовых бритв, ну и всякое для чистки зубов и скобления щетины.

А вот и чайник электрический. Хороший, пластмассой изнутри не воняет. Чай в пакетиках, кофе растворимый, сахар, бомж-пакеты, нарезка всякая. Не до жиру, но хоть что-то. По крайней мере оденусь нормально, и вечером поужинать найдется чем.

Долго отдыхать мне не дали. Только я натянул обновы, сбросив постылую одежку в пакет, и ровно в четыре тот же охранник выдернул в соседнюю комнату. А там уже ждал болезненного вида крендель лет пятидесяти, с желтовато-серым лицом туберкулезника. Вот такой оттенок кожа приобретает, когда в тюрьме годика два отсидишь, и прогулки получасовые не каждый день.

Но костюмчик у него дорогой, не то что у деда, не москвошвей. Гарантию даю, шит на заказ, и обошелся тысячи в полторы долларов. И рубашечка с галстуком не бедняцкие.

— Леонид Петрович? — новый преподаватель зад приподнял, руку протянул. — Я — Вениамин Израилевич, будем знакомы.

Интонации прямо привычные. Уж не адвоката ли ко мне прислали? Да не шаромыжника из госконторы, который часы по назначению за счастье считает, этот, небось, только за вхождение в дело сотку берет, если не больше. Я бы такого точно не потянул. Да даже если и по карману, этого брать не стал бы.

— Поговорим мы о вещах, вам знакомым. А именно — об уголовном кодексе. Правда, не современном, а редакции одна тысяча девятьсот двадцать шестого года. И не Российской Федерации, а РСФСР. Вам, Леонид Петрович, какая статья в последний раз инкриминировалась?

Ого, как интересно чешет. И про срок знает. Ну точно, адвокат.

— Сто пятьдесят восемь, части три и четыре.

— Весьма познавательный случай, — встрепенулся жучила. — И что же в приговоре?

— Двенадцать с половиной, — буркнул я. Обсуждать это мне не очень хотелось.

— А в сороковом году по статье сто шестьдесят два, пункт «в», что соответствует третьей части, вы бы получили от трех месяцев до пятерки, представляете? — тут он сделал паузу, наверняка хотел произвести впечатление. — Но вот четвертая часть, с особо крупным размером, если бы там была не личная собственность, а социалистическая, это уже не сто шестьдесят вторая. Это квалифицировалось бы по указу от седьмого августа тридцать второго года, знаменитого «семь восьмых», или «три колоска»… Читали Солженицына? — вдруг спросил он.

— И не пытался. Вы ведь законы тоже не по сериалам про адвокатов учили, да? — не выдержал я.

— Так вот, минимальная санкция — десятка. Это при смягчающих обстоятельствах. А прочим — вплоть до расстрела с конфискацией. Но это всё лирика, дорогой Леонид Петрович. Тетрадочка есть у вас? Вот и хорошо. Записывайте…

После адвоката меня оставили в покое. Я взял со стола ноутбук Вероники, и пошел в ту комнату, которую посчитал своей. Разложил вещи в шкафу, даже погладил утюгом, найденным там же. Бросил пакетик с чаем в чашку и оставил завариваться.

Впрочем, адвокат всё по делу говорил. Ну и тема близкая. Для общего развития покатит. Но почему они все так ведут к одному и тому же времени? Вот и Вениамин Израилевич этот, прямо сказал про сороковой год.

Ага, на машине времени, как в книге Уэллса, отправят обнести чью-то хату. Надо искать более простые и подходящие поводы. Но ничего пока в голову не приходит. Ну сочту за блажь заказчика. Может, решили мне таким образом мозги прополоскать. И добились своего. Как я на дело без инструмента пойду? А мой набор, который несколько лет собирался, считай, пропал. Наверняка какой-нибудь хитрован прикарманил после того как дело закрыли. Не будут же они выполнять приговор суда в той части, где об уничтожении орудия преступления говорится.

Пойду-ка я, гляну, что за санузел здесь. Может, удастся в ванне расслабиться, как вчера? Открыл дверь, и не смог удержаться от разочарованного вздоха. Только душевая кабинка, умывальник и унитаз. А жаль.

Утром меня не трогали, дали спокойно проснуться и позавтракать. Я еще и отрывки из документальной хроники посмотрел на ноутбуке. Какие-то люди там… не так ходят даже, как сейчас. Скажу об этом Веронике.

В девять утра пришел охранник, но не вчерашний, другой. Этот постучался, культурный.

— Прошу пройти со мной, — вполне вежливо пригласил он.

Я и пошел. Как и думал — в большой дом.

Сахаров сидел на том же месте, только без чая. А рядом с ним еще один примостился. Лет сорока наверное, плечистый, но не накачанный. Просто крепкий. Что-то они рассматривали в папке, но как я вошел, закрыли.

— Доброе утро, Леонид Петрович, — произнес Сахаров. — Познакомьтесь, это Михаил Николаевич. Можно сказать, ваш напарник.

Похоже, напарничек предстоящей совместной работе не очень рад. Скривился, будто в супе дохлую мышь обнаружил, да не просто так, а пожевать успел. Ничего не сказал, по крайней мере громко. Пробормотал что-то под нос, и всё.

Мне такое испортить настроение не может. Работа — не гулянка. И я лучше возьму с собой не самого приятного хорошего спеца, чем рубаху-парня, у которого руки из задницы растут. Каков этот Михаил, и в каком деле он профессионал, ещё не знаю. А потому и расстраиваться пока не из-за чего.

— Всё у вас? Пойду я тогда, — встал из-за стола напарник.

Вояка, сто пудов. Спина ровная, голова под фуражку приспособлена — вон, подбородок чуток задран вверх. И во взгляде что-то такое… командное.

— Даже не пообщаетесь для знакомства?

— Осталась в жизни одна мечта — с ворьём лясы точить, — будто сплюнул Михаил, и вышел, обходя меня по широкой дуге.

Потом когда-нибудь повздыхаю из-за этого, а пока нет.

— У меня и сегодня занятия предусмотрены? — спросил я Сахарова.

— И завтра, и еще недели две, наверное, — обрадовал Андрей Дмитриевич.

— Тогда вот что. У меня инструментов нет. Мой набор изъяли при аресте. И понадобится не ширпотреб из магазина. Хотя что-то и оттуда взять можно. Пусть ваш человек подойдет, я скажу, что и где найти.

— Своевременное замечание, — кивнул Сахаров. — Занимайтесь пока, решим вопрос.

С утра первой меня мучила Вероника. Я ей и сказал о своём наблюдении, про походку.

— Здесь еще многое связано с воспроизведением пленки. Получается чуть быстрее, чем в жизни. Но вы правы, Леонид: время всегда накладывает отпечаток на людей. Вы бы удивились медленному темпу их существования. Всё неспешно. Они письма ждали неделями, представляете? Впрочем, это вам окажется понятно довольно скоро.

И опять эта оговорка, будто я стану свидетелем того времени. И не спросишь ведь! Что-то они знают такое, чего я не должен. Ничего, я терпеть тоже умею. Как и те, кто ответа на письмо ждал неизвестно сколько.

Зато следующее занятие порадовало. Меня посадили в старенький «хюндай соляру» и вывезли на какой-то полигон. Ехали недолго, по проселкам, а водитель вовсе не походил на культуриста. Обычный парень, легко представить, как он после работы бомбит на этой «соляре». Сидел и перемалывал во рту по тысячному разу жевательную резинку. Думаю, случись чего, он достанет пистолет и хлопнет меня, не прекращая двигать челюстью.