Всё страньше и страньше. Что это за шишка такая в наши края заехала? Явно не уфсиновский чинуша, тем простые зэки до балды. Что ж за контора заинтересовалась особо опасным рецидивистом Демичевым? А чего думать? Сейчас сам этот крендель и расскажет.

— Присаживайтесь, Леонид Петрович, — кивнул на стул большой начальник. — Зовут меня Андрей Дмитриевич. Сколько у вас срока осталось?

— Девять лет и десять месяцев, гражданин начальник, — сообщил я.

— По этому приговору, — вдруг уточнил гражданский. — А есть сведения, что собираются по новым эпизодам еще производство открыть.

— Ну, добавят, значит, судьба такая, — ответил я с максимально возможным равнодушием.

Пугать зэка новыми сроками — так себе страшилка. Ну, и опять же — не верь, не бойся…

— Но есть возможность выйти на волю, — прекратил валять ваньку гражданский. — Сегодня же. С погашением судимости.

— Сладко поешь, начальник. На такой развод первоходок ловить будешь. Позовите конвой, пусть меня в камеру отведут.

— Взамен вам не придется делать ничего, что не положено ворам, — спокойно, как по писаному шпарил гражданский. — И даже более — надо будет потрудиться… в пределах вашей квалификации. Согласны?

— Погоди, начальник. Ты мне расскажи, на что подписать меня хочешь. А то пока никакой конкретики.

Гражданский чуть удивленно повел бровью от умного слова, но потом совершенно спокойно сказал:

— Ваня Максимов просил привет передать. Он за вас хлопотал.

А вот это прозвучало неожиданно. Менты про Ваньку точно ничего знать не могли. Хотя бы потому, что их не интересовали люди, с которыми я учился с первого по третий класс. От них свидетельских показаний по делу хрен дождешься. Да и некогда следакам, как в кино, беседы водить. Дел у них много, а потому всё просто: вот они вещдоки, вот показания, протокол подписал, и в камеру.

— Так каков ваш ответ? — нарушил тишину Андрей Дмитриевич.

— От меня что требуется?

— Зайти, забрать, и уйти. Куда и что — вам покажут. Насчет входа и выхода — ваша забота. Ничего сложного. Никаких навороченных сигнализаций, камер и прочего. Выполните свою часть работы — и свободны. Во всех смыслах. Документы, деньги. Жильем обеспечим. Долг ваш по алиментам выплатим.

— Слишком всё у вас гладко выходит, начальник.

— Сложности кое-какие предвидятся, но не критические. Так что скажете?

Я посмотрел на этого Андрея Дмитриевича, которого почему-то про себя начал называть Сахаровым, перевел взгляд на стеллаж с какими-то папками в кумовском кабинете, на дело своё, так и оставшееся лежать на столе, и ответил:

— Да.

Возможно, в будущем я сильно пожалею об этом, но пусть будет так. Здоровья тут придется много оставить, если сидеть до упора. А тут — на волю. Если верить Сахарову. Хотя с какой радости верить этому хрену? У него свои задачи, и вряд ли среди них на первом месте помощь зэку Демичеву.

На предложение забрать вещи я ответил отказом. Из зоны ничего не берут с собой. Зато какой-то прапор принес со склада мои шмотки, в которых я приехал по этапу. И хоть от зэковской робы по качеству это барахло мало чем отличалось, но у этих тряпок имелось одно несомненное преимущество: они вольные.

Переодевался я тут же, под взглядом прапора. Сахаров вышел, наверное, какие-то вопросы порешать. Или моя тощая задница у него интереса не вызвала. Мент молчал, а мне с ним беседы разговаривать западло. Так что я оделся в мятые шмотки, и спросил:

— Расписываться где?

Я уже наработал себе суток на пятнадцать штрафного изолятора: не встал, когда мент принес одежду, да и сейчас обращение не тянуло на вежливое, но прапор не обратил на это внимания, махнул рукой небрежно, и ответил:

— Да сами как-нибудь.

Видать, его тоже огорошила такая процедура, когда отсюда забирают человека просто так, по желанию приехавшего. Какой, интересно, чин у этого Сахарова, что он смог это провернуть? Понятное дело, в наше время есть бумаги покруче тех, что в книжке про мушкетеров, но где я, а где державные интересы?

Одевшись, я без разрешения сел на тот же стул, и начал ждать, что будет дальше. Пока всё походило на странный сон, но я решил не просыпаться и досмотреть его до конца.

Сахаров вернулся минут через пять. Он даже заходить не стал, спросил с порога:

— Готовы? За мной следуйте.

И я пошел. Ботинки слегка жали. Ссохлись, наверное. И в мыслях, что стоит расстегнуть молнии, чтобы хоть немного удобнее стало, я не заметил, как мы оказались перед выходом из зоны. Возле бестолковой железной двери, похожей своей неуклюжестью на детский рисунок, стояли кум с ДПНК Карповым, и нервно курили. Ничего, будет что рассказать на очередной пьянке, если вас подписками не обложили. Кум бросил окурок и нажал на кнопку звонка. Замок щелкнул, и дверь чуть приоткрылась. Безопасник шагнул вперед, за ним вошел Сахаров, потом я, а ДПНК замкнул шествие, будто боялся, что я сейчас ломанусь назад.

Контролера, наверное, предупредили, потому что как только Карпов закрыл за собой дверь, он открыл турникет, а следом и замок — последнюю преграду перед волей.

Я вышел на улицу. Всё здесь такое же, как и внутри, никакого воздуха свободы. Подумал, что сейчас меня можно брать под белы руки и паять трояк за побег, ведь никаких документов об освобождении нет. Но ничего такого не произошло. Сахаров повернул голову — немного, только чтобы увидеть кума, и буркнул совершенно неискренне:

— Спасибо за содействие, товарищи.

И всё — зона его уже не интересовала никак. Он сделал пару шагов вперед, я еще успел подумать, куда это он направился, и вдруг из-за угла выехал лендровер, черный как смола, и остановился так, что начальнику оказалось достаточно протянуть руку и открыть переднюю дверку.

Но перед этим сзади вывалился явный охранник — с квадратной челюстью, бычьей шеей и кулаками размером чуть меньше моей головы. Они переглянулись с Сахаровым, качок подошел ко мне, мягко схватил за локоть и подтолкнул к машине.

— Давай, располагайся. Надеюсь, дурковать не собираешься?

Водила снял ногу с тормоза и мы покатили — прочь от исправительно-трудовой колонии.

Хорошая машина — лендровер. Я и сам такую хотел взять, только не пижонского черного цвета, а спокойного, кофе с молоком. Мне выделяться не надо, удобство важнее. А в этой, что начальников возит, и шоферюга нужен такой, который выглядит как родной брат сидящего возле меня охранника.

Сахаров не говорил ничего. Может, спал. Мне его не видно почти. Мы так и ехали молча, даже радио не бубнило. Я позыркал немного по полутемному салону, и прикрыл глаза. А что, сидеть удобно, не шконка в камере. Можно и подремать.

Проснулся я, когда охранник толкнул меня в плечо.

— Подъем. В туалет и перекусить.

Потянул ручку на себя, и дверца мягко распахнулась. Даже непривычно без швейцара: я последние три с половиной года сам ни одну дверь не открывал.

О предпочтениях никто спрашивать не собирался. Мне взяли стаканчик растворимого кофе и три разогретых в микроволновке пирожка с капустой. И интересоваться, хватило ли, тоже не стали.

Сахаров отошел в сторону и с кем-то тихо разговаривал по телефону. Я останавливаться не стал, а сразу пошел к машине, открыл дверцу, наслаждаясь процессом проявления своей воли, пусть и урезанной пока, и уселся в мягкое кожаное кресло. Да и в такой одёжке долго торчать на улице… Конец октября в этих местах — уже совсем не курорт.

В машине я сразу унюхал усилившийся запах освежителя. Наверняка водила пшикнул от всей души, надеясь перебить тюремный дух. А мне по барабану, я к вам не просился. Так что терпите. Я сейчас еще и тесноватые ботинки сниму.

И снова потянулась дорога, которую я почти и не замечал. Сидельца скукой не испугать, я давно научился просто ждать, а не изнывать от вынужденного безделья. Так что большей частью я подремывал, открывая глаза на безымянных заправках, чтобы повторить привычный ритуал похода в сортир и и прихлебывание стаканчика с растворимым кофе, одинаково дрянным везде.