— Да, о нём, — с удивлением подтвердила женщина. — А вы его знаете?

— Знакомы, — углубляться в подробности тёзка опять не стал.

— Мой лучший ученик и моё сильнейшее разочарование, — в этот раз улыбка у дамы получилась какой-то грустной. — Свои выдающиеся способности к высшему целительству Николаша развивать просто отказался, вы только представьте!

Да, вот что значит правильно себя поставить… Николай Михальцов, если тёзка ничего не путал, был старше него лет на шесть, но он так и остался для Кошельной Николашей, а дворянин Елисеев сразу проходил у неё Виктором Михайловичем. Впрочем, мы оба прекрасно понимали, что главной причиной столь почтительного отношения стало личное участие тёзки во вразумлении потерявшего берега институтского руководства.

— Он тогда сказал, что и на своём уровне получит от целительства столько денег, что на хорошую жизнь ему их будет довольно, — продолжила жаловаться Эмма Витольдовна. — Разочаровал меня Николаша ленью своей и жадностью, что теперь сказать, разочаровал… Надеюсь, вы, Виктор Михайлович, по этой дорожке не пойдёте?

— Я, Эмма Витольдовна, как источник дохода целительство не рассматриваю, — под пристальным тёзкиным взглядом госпожа Кошельная заметно стушевалась. Ну да, осуждает Михальцова за жадность, при этом сама возмещает казне упущенную, а точнее украденную выгоду. Ею самой же и украденную, прошу заметить. Да, не она одна здесь такая, но в любом случае праведный гнев в исполнении Эммы Витольдовны смотрелся сейчас, скажем прямо, не шибко убедительно.

Впрочем, несовпадение между словами и делами госпожи Кошельной на её профессионализме никак не сказывалось, и от выявления тёзкиных способностей и возможностей она быстро перешла к выдаче указаний по их совершенствованию. После того дня дворянину Елисееву пришлось чередовать чтение служебной документации не только с университетскими учебниками, но и с книгами по медицине, периодически заглядывая в Михайловский институт, чтобы показывать Эмме Витольдовне темпы усвоения новых знаний.

А что вы хотите? Чтобы успешно излечивать болезни, а также понимать, стоит ли вообще связываться с данным конкретным больным или же со всеми извинениями отправить его к настоящим учёным докторам, надо иметь правильное представление о том, как человеческий организм устроен, что, как и почему в нём работает. Какие-то совсем уж начальные азы по этой части тёзка получил ещё в кадетском корпусе, что-то узнал потом из читанных ради интереса книг и журналов, а теперь вот дошло и до более серьёзной литературы. Впрочем, для молодого и незакоснелого ума дворянина Елисеева, к тому же натренированного изучением права с его взаимоувязанными законами и нормами, в сочетании с разумом человека, успевшего не только хорошо познакомиться с лечением всяческих болячек на собственном опыте, но и поторговать лекарствами, да и обладающего куда более обширными познаниями в медицине, пусть и на уровне хорошо информированного дилетанта, лишняя учебная нагрузка какой-то очень уж тяжёлой не стала.

Убедившись уже через недолгое время в том, что подающий надежды ученик усвоил необходимые начальные знания, Эмма Витольдовна перешла к практическим занятиям, причём сама же и стала первым для дворянина Елисеева учебным пособием. Именно на ней тёзка учился брать человека за руку и через такой контакт подключать своё внутреннее зрение, а затем уже с его помощью находить тот или иной орган человеческого тела, видеть и оценивать его состояние. Это дворянин Елисеев освоил довольно быстро, но для изучения и отработки целительных техник организм госпожи Кошельной никак не годился, поскольку отличалась та госпожа крепким и почти что абсолютным здоровьем. Я даже посоветовал тёзке поинтересоваться в секретном отделении, от чего скончался её муж, а то как-то даже подозрительно смотрелось, что с такими способностями Эмма Витольдовна о своём здоровье позаботилась, и вполне себе успешно, а супругу помочь почему-то не смогла. Или всё же не захотела?

Дворянин Елисеев по окончании занятия так и поступил, но в секретном отделении его успокоили — Даниил Аркадьевич Кошельный, оказывается, был старше супруги аж на двадцать девять лет, и на момент его смерти от почечной недостаточности Эмму Витольдовну в использовании целительских практик ещё не заметили. Видимо, именно смерть мужа и запустила у вдовы какие-то процессы, что привели её в итоге к осознанию своих способностей…

— Слушай, дружище, ты ничего странного в этой твоей учёбе не видишь? — спросил я тёзку после очередного практического занятия. Поскольку коммерческую деятельность Михайловского института в области целительства после судебного процесса привели в порядок, в целительских техниках дворянин Елисеев практиковался в институтской платной лечебнице. Пока что госпожа Кошельная занималась с ним отработкой диагностики, если, конечно, это можно так назвать. Смысл того, что Эмма Витольдовна именовала диагностикой, состоял в том, что требовалось найти орган, поражённый болезнью или ещё каким нежелательным воздействием, и определить, позволяет ли степень того поражения справиться с ним целительскими методами или стоит немедленно обратиться к специалистам в области современной научной медицины.

— Да нет, наверное… — отдам тёзке должное, прежде чем ответить, он какое-то время подумал. Лезть в его мысли я не стал, принципиальной надобности в том не усмотрев. — А что тут смешного? — не понял он мою реакцию.

— Хочешь сломать мозги иностранцу, дословно переведи ему фразу «Да нет, наверное» и попроси её истолковать, — хмыкнул я.

Тёзка снова задумался, ненадолго, потом понимающе хихикнул и снова вернулся к серьёзному настроению.

— А ты что, заметил что-то такое? — выдал он контрвопрос.

— Сам смотри, — принялся я терзать товарища своими подозрениями. — Сколько ты тут уже ума набираешься?

— Почти три месяца, — не замедлил с ответом тёзка. — Да ты же и сам знаешь!

— Это-то я знаю, — согласился я. — А вот чего пока не знаю, так это в чём истинный смысл твоего обучения. Ты что, всерьёз полагаешь, что Денневитцу в твоём лице так уж необходим такой весь из себя супермен, да ещё мастер на все руки?

— Супермен? — не понял тёзка.

— «Сверхчеловек» по-английски, — пояснил я. — Популярный в моём мире персонаж американской массовой культуры. Летать умел, спасал симпатичных девиц, ну и весь мир заодно, — чтобы тёзке стало понятнее, я вспомнил несколько кусков из виденного когда-то кино.

— Вздор какой, — пренебрежительно прокомментировал дворянин Елисеев. — Но ты же сам говорил, что я нужен Карлу Фёдоровичу именно со своими способностями.

— Говорил, да, — не стал я спорить. — Но вопрос тут не в самой нужности, а в том, в качестве кого ты ему нужен.

— Любишь ты туману напустить, — недовольно прокомментировал тёзка, — и умеешь. Можешь понятнее высказать?

— Это не туман, — возразил я. — Это я пытаюсь побудить тебя размышлять самостоятельно.

— А я, стало быть, не побуждаюсь? — тёзка, кажется, решил показать, что тоже умеет в юмор.

— Заметь, не я это сказал, — хех, не со мной ему тут тягаться! Мы посмеялись, мысленно, разумеется, иначе окружающие нас бы не поняли или поняли не совсем правильно. Тёзка опять ушёл в себя, не иначе, попытавшись самостоятельно поразмышлять, и продолжили мы, уже сидя в машине, везущей дворянина Елисеева обратно в Кремль.

— Я подумал, — вернулся тёзка к разговору, едва мы выехали с территории института, — и что-то без успеха… Давай уж, подсказывай.

— Ну смотри, — начал я, раз уж товарищ сам просит. — В качестве детектора лжи Денневитц тебя уже вовсю использует. Тут всё ясно. Но это пока единственное, что в отношении тебя можно сказать определённо…

— Ещё про учения с Кремлёвским полком он говорил, — напомнил тёзка.

— Говорил, да, — я постарался, чтобы даже мысленно в моих словах чувствовался сарказм. — Почти четыре месяца назад. А воз, как видишь, и ныне там.

— Хм, — тёзка призадумался. — Может, Карл Фёдорович хочет, чтобы я секретному отделению в институте помогал? Я же в конце каждого дня, когда там бываю, к ним захожу и докладываю.