Что у нас, я имею в виду дворцовую полицию, вырос большой зуб на помощницу Эммы госпожу Волосову, я уже говорил, что вырос он не просто так, а вполне обоснованно, говорил тоже. Но что своей помощницей не особо довольна и сама Эмма, для нас с дворянином Елисеевым стало не новостью даже, а настоящим открытием. Ясное дело, мы немедля устроили Эмме почти что полноценный допрос, но ничего внятного она нам не сказала — даже не знаю, не смогла или не захотела. То ли Эмма подозревала помощницу в том, что та за ней слишком уж внимательно присматривает, то ли, наоборот, считала Юлию Дмитриевну ленивой и неаккуратной, то ли просто ни с того ни с сего перестала помощница Эмму устраивать, мы так и не поняли, но сам факт недовольства никуда от того не девался. Странно, конечно, Эмма, если ей надо, умеет высказать всё чётко, ясно и понятно, а тут…

Собственно, прямо у Эммы в кабинете мы с тёзкой первый раз и поспорили. Тёзка хотел рассказать ей, что с Волосовой не всё чисто, и только воззвав к авторитету прямо запретившего ставить Эмму в известность Денневитца, я его от такого удержал. Сам я попытался мягко намекнуть Эмме, что неплохо бы обратиться с этим в секретное отделение, но она отказалась — не такие, мол, у неё серьёзные претензии, и уж тем более не такие обоснованные подозрения, чтобы идти с ними к Чадскому.

Скоро, однако, нам с тёзкой стало не до споров и обсуждений — дворянин Елисеев заглянул к сестре, и в ходе устроенного ею чаепития ему даже в какой-то мере передалось прекраснейшее расположение духа, охватившее Ольгу в связи с окончанием её обучения. Да, все эти многочисленные охи-ахи сестры по поводу новых знаний и умений, которыми она овладела, дворянин Елисеев почти целиком пропустил мимо своего сознания, но вот настроением старшенькой слегка проникся. Трудно, конечно, сказать, как Ольга будет применять эти знания и навыки в Покрове, но что состояние здоровья её мужа, их с тёзкой родителей и младшей сестрёнки окажется под постоянным и внимательным присмотром, никаких сомнений не оставалось. Ну и хорошо, когда меньше забот, оно же всегда лучше.

На том сегодняшняя программа пребывания коллежского регистратора Елисеева в Михайловском институте себя исчерпала, и тёзка, немного пообщавшись с Эммой насчёт наших дальнейших занятий, отправился к Чадскому докладывать о своём отбытии.

Отбытие тёзки из института обставили почти так же, как и прибытие, разве что с устранением имевших место утром огрехов и неувязок — машину ефрейтор Фролов подал к боковому крыльцу именно правым бортом, жандармы обеспечили отсутствие лишних глаз и прикрытие посадки дворянина Елисеева в автомобиль, мы отъехали, тут-то тёзка про Волосову и вспомнил, подняв новую волну наших разногласий.

Что интересно, вопрос о том, докладывать Денневитцу о невнятных подозрениях Эммы в отношении госпожи Волосовой или нет, даже не вставал, оба понимали, что доложить придётся. Нет, не совсем так. Это дворянин Елисеев понимал, что придётся, и очень по такому поводу переживал. Он почему-то всерьёз считал, что раз Эмма не может сказать ничего внятного по поводу своих к помощнице претензий, то доложив о них Денневитцу, мы выставим подругу не в лучшем свете. Я же оценивал необходимость этого доклада и его возможные последствия совсем по-другому.

— Ты, дружище, вот что пойми, — втолковывал я тёзке. — Волосова уже у нас в разработке, а Эмму наш дорогой Карл Фёдорович уже выделяет как носительницу здорового начала в институте. Так что твой доклад, наоборот, поднимет её в глазах начальства, а никак не опорочит!

— Так-то оно так, но… — тёзка, кажется, слегка заплутал в поисках нужных слов, — но всё равно же получается, что ничего она толком не сказала! И где тут здоровое, как ты говоришь, начало-то?

— Ну ты даёшь! — ага, самое время удивиться. — Сам-то неужели не видишь?

— Не вижу, — без особой уверенности ответил тёзка. Ну да, привык за год с лишним нашего симбиоза к моей манере общения и наверняка уже понимал, что я готовлю подвох, но не мог сообразить, какой и где именно. Обманывать его ожидания я не стал.

— Ты же, дорогой, не сам по себе, ты часть государственной машины, — начал я с очевидного. — И вот эта самая машина заподозрила Волосову не сразу, но уж когда взялась за дело, то накопала на неё немало. А Эмма сама по себе, потому ничего и не накопала. Зато за что-то зацепилась. Вот тебе то самое здоровое начало, а если считаешь, что этого мало, так ещё раз подумай — где Эмма, где дворцовая полиция, и сравни результаты с учётом этой самой разницы.

— Хм, ну, пожалуй… — тёзка всё ещё сомневался, но так, уже на остатках. — Но тогда, наверное, надо подать это Карлу Фёдоровичу в каком-то выгодном для Эммы свете? Мол, Эмма Витольдовна проявила бдительность?

— Не умножай сущностей, — изобразил я мудрого наставника. — А то потом всё равно может вылезти правда, что Эмма просто поделилась своими сомнениями и никакой особой бдительности не проявляла. И в каком свете тогда ты сам-то смотреться будешь? А Эмму даже эти её сомнения Денневитцу в нужном свете покажут.

Дворянин Елисеев ещё малость посомневался, так, больше уже для порядка, и со мной всё-таки согласился…

— Вот, стало быть, как? — выслушав тёзкин доклад, скрывать своё удивление надворный советник Денневитц и не пытался. — То есть, Эмма Витольдовна поделилась с вами своими сомнениями относительно госпожи Волосовой, но не назвала причину тех самых сомнений?

— Именно так, Карл Фёдорович, — подтвердил тёзка.

— Госпожу Кошельную вы, Виктор Михайлович, знаете лучше, чем я, — резонно заметил Денневитц. — Как по-вашему, имеет место женское чутьё или же какие-то основания для сомнений у Эммы Витольдовны присутствуют?

Мы с тёзкой призадумались, но не шибко надолго.

— Я полагаю, Карл Фёдорович, речь здесь идёт о женском чутье, — выдал дворянин Елисеев наше общее мнение. — Если бы таковые основания у Эммы Витольдовны имелись, она, думаю, ими бы со мной поделилась.

— Пожалуй, соглашусь, — принял нашу версию Денневитц. — Но, как я понимаю, теперь госпожа Кошельная озаботится поиском подтверждений, а возможно, даже опровержений своих предчувствий. А вы, Виктор Михайлович, будете мне о том докладывать.

Тёзке оставалось только принять начальственное повеление, в целом вполне логичное.

— Вот только постарайтесь, Виктор Михайлович, наводящих вопросов Эмме Витольдовне не задавать, или по меньшей мере не слишком в том усердствовать, — уточнил тёзкину задачу Денневитц. — Мне интересно, что и как будет делать здесь госпожа Кошельная сама по себе, и как скоро она решится-таки обратиться к Александру Андреевичу.

Интересно, среди предков Карла Фёдоровича иезуитов не было? Впрочем, генеалогия надворного советника Денневитца занимала меня сейчас меньше всего, куда важнее было правильно оценить, чем это может обернуться для нас, причём не только для меня и дворянина Елисеева, но и для Эммы. Так что у нас с тёзкой нашлось о чём поговорить за несколько припозднившимся обедом, а у меня — и о чём подумать после него.

Что Денневитц затеял какую-то свою игру, ясно стало ещё когда он разрешил тёзке проявлять самостоятельность в вопросах безопасности при нахождении в Михайловском институте. Теперь вот и это ограничение на расспросы Эммы. Похоже, Карл Фёдорович знает что-то такое, что нам с тёзкой неизвестно, и рассчитывает на продолжение такого состояния дел в течение какого-то времени. Что он собирается с того получить, мы тоже не знаем, опять же, потому что не знаем того, что знает он. А чем оно нам грозит… Тут уже приходилось теряться в догадках, причём настолько неправдоподобных, что даже как-то стыдно было перед самим собой их рассматривать. Однако в любом случае получалось, что до того момента, как Денневитц соизволит открыть тёзке правду, начальник будет играть коллежского регистратора Елисеева втёмную, и мне это не особо нравилось. Ещё мне не нравилось, что в этих хитрых играх вполне может поиметь те или иные неприятности Эмма. В общем, не нравилось мне тут почти всё, но что с этим делать, я сообразить не мог, и это мне не нравилось больше всего.