Эмма сообщила, что состояние ротмистра Чадского опасений не внушает, однако в данное время прерывать его отдых и сон нельзя, иначе это не лучшим образом скажется на полноценности возвращения ротмистра к исполнению служебных обязанностей. Воронков, и без того признательный ей за своё исцеление, даму поблагодарил, однако прежде, чем её отпустить, задал несколько вопросов по услышанному от дворянина Елисеева. Уж не знаю, доволен он остался ответами или нет, но поступившее от сыщика предложение отправиться в институтскую столовую и позавтракать мы с тёзкой приняли с воодушевлением, поскольку забросить с утра внутрь нашего организма должный набор питательных веществ в достаточном их количестве тёзка не успел.
За завтраком Воронков рассказал, что побывал в Покрове и поговорил с Грековым, поэтому к очередному прибытию дворянина Елисеева в родительский дом полиция будет готова. Все дома, из которых можно видеть дом Елисеевых, Греков уже определил, так что контролировать придётся всего три телефонных номера.
После столовой Дмитрий Антонович двинулся к Кривулину. С некоторой неловкостью сыщик поведал дворянину Елисееву, что, согласно процессуальным установлениям, тот не может присутствовать при допросе свидетеля по делу, где сам фигурирует в статусе, пока что не определённом ни как свидетель, ни как подозреваемый. Тёзка всё понял правильно, юрист же. Главное — переход в положение обвиняемого ему никак не грозит, здешние законы право на защиту обеспечивают надёжно, тем более, Кривулин и Чадский, когда проснётся, должны свидетельствовать в его пользу.
Направились мы с тёзкой к Эмме — больше всё равно некуда. Да, уединиться в комнате отдыха нам не светило, но мы же не только за этим, особенно я. Странно, конечно, у нас всё сложилось, но что теперь поделать — что имеем, тем и пользуемся, другого нет. Увы, но тут нас поджидали два облома подряд — сначала пришлось ждать, пока освободится занятая пациентом Эмма, и прямо во время этого ожидания позвонил Воронков и попросил дворянина Елисеева с госпожой Кошельной явиться в директорский кабинет. Я решил, что раз приглашают обоих, то вместе и придём, тёзка спорить не стал, и, дождавшись Эмму, мы отправились, куда позвали.
Там нас ожидало целое собрание — Воронков, Кривулин и поручик Демидов. Я так примерно и думал, что компания соберётся представительная, а для тёзки это почему-то оказалось неожиданным. Эмма, судя по всему, тоже ждала чего-то подобного.
— Эмма Витольдовна, — хоть кабинет и директорский, распоряжался в нём сейчас Воронков, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов, имеющих отношение к роду ваших занятий, — держался сыщик подчёркнуто дружелюбно, всем своим видом показывая, что каверзными вопросы уж точно не будут. — Прошу вас, Владимир Иванович, — повернулся он к поручику Демидову, едва Эмма высказала согласие.
— Каково состояние господина ротмистра,Эмма Витольдовна? — спросил поручик. — И когда можно ожидать его возвращения к исполнению служебных обязанностей?
— Состояние вполне удовлетворительное, — ответила целительница. — Пробуждения пациента я ожидаю приблизительно к часу пополудни, — все посмотрели на массивные напольные часы в углу, показывавшие половину двенадцатого, — говорить же о его возвращении на службу можно будет только после осмотра, каковой я должна буду провести по его пробуждении.
Ответ, что называется, исчерпывающий, да ещё и с лёгкой такой подковырочкой — поименовав Чадского пациентом, а не ротмистром, Эмма этак ненавязчиво опустила ценность хотелок господина поручика.
— Теперь вы, Сергей Юрьевич, — Воронков кивнул Кривулину, тот издал не сильно членораздельный звук, должно быть, прочищая горло, и начал:
— В свете, кхм, известного рода действий покойного в отношении Виктора Михайловича и Александра Андреевича, такой к вам вопрос, Эмма Витольдовна, — вступление директор, отдам ему должное, завернул интригующее, так что слушали его все внимательно. — Вы могли бы осмотреть господина Бежина? Помочь Виктору Михайловичу у вас же получилось, Александр Андреевич, надеюсь, вашими стараниями тоже будет исцелён, а касательно Бежина о лечении говорить, разумеется, преждевременно, а возможно, и вряд ли уместно, но вот разобраться в природе его, эмм… состояния, и, хотелось бы надеяться, что и причин оного, мы бы хотели по возможности без привлечения посторонних лиц, пусть даже и дипломированных психиатров.
Ага, переданные Воронкову слова Эммы о том, что причиной сумасшествия Бежина могло стать внушение со стороны Хвалынцева, упали, значит, на благодатную почву. Нас с тёзкой это вполне устраивало — чем более мрачным и зловещим типом окажется в представлении собравшихся, да и не только их, Хвалынцев, тем меньше проблем нам с дворянином Елисеевым. Нет, что с точки зрения закона тёзке ничего не грозит, это понятно, но ведь кроме закона есть и целесообразность, и вот тут могут возникнуть сложности на почве отношения Денневитца, а скорее даже, более высокого начальства к потере возможности обучения агентов у столь крупного специалиста, каким тот Хвалынцев был. И если наши с Эммой подозрения хотя бы частично подтвердятся, сложности эти будут для внетабельного канцеляриста Елисеева не столь и крупными, как оно могло бы выйти при иных обстоятельствах…
Договорились в итоге, что осмотреть Бежина Эмма готова, но решение по этому вопросу будет принято после возвращения на службу Чадского и прибытия Денневитца. Что ж, оставалось только ждать.
Долгим ожидание не стало. В десять минут второго Эмме сообщили, что Чадский проснулся, и она отправилась к нему. К половине третьего в институт приехал Денневитц, отдельно побеседовал по очереди с Воронковым, Кривулиным и Чадским, затем собрал всех, включая тёзку и Эмму, и объявил, что в четверть пятого ждёт нас в кабинете директора, пока же можно пообедать. Такое человеколюбивое решение нашло среди присутствующих самый живой отклик, и в столовую отправились все, включая и самого Карла Фёдоровича.
Уподобляться нам с Воронковым и затевать обсуждение служебных вопросов за обеденным столом Денневитц и сам не стал, и никому не позволил, так что говорили на отвлечённые темы, за исключением, конечно, слов благодарности, коих Чадский не поскупился для Эммы Витольдовны. Ну, может, и образумится теперь господин ротмистр, кто его знает, пусть особо большой надежды на такое у меня лично как-то не появилось.
— Итак, уважаемая Эмма Витольдовна, уважаемые господа, — начал Денневитц, когда после обеда все собрались всё в том же директорском кабинете, — последние события, к глубокому прискорбию, убедительно показали, что в нынешнем своём состоянии Михайловский институт физиологической психологии Российской Академии Наук поставленной перед ним государем императором задаче — вовлечению людей с изучаемыми в институте способностями в обеспечение государственных интересов Российской Империи — не отвечает. Да-да, Сергей Юрьевич, именно так, повторять изложенную мною ранее аргументацию не буду.
Кривулин сник и насупился. Похоже, перед обедом Денневитц вылил ему на голову помойное ведро конструктивной критики, а то и не одно, хе-хе. И поделом Сергею Юрьевичу, не стоило ему в институте такой бардак допускать. По опыту наших занятий у Кривулина мы с тёзкой вовсе не считали его человеком конченным, и верили, что наладить работу института он сможет, но без вразумляющего и направляющего пинка ожидать этого не приходилось. Вот пинок и последовал…
— Поэтому так, — Денневитц, похоже, собрался перейти к завершающей части. — Вам, Сергей Юрьевич, вам, Эмма Витольдовна, вам, Александр Андреевич, надлежит в двухнедельный срок составить письменные предложения по выправлению сложившегося в институте положения. При этом не забудьте написать, что для этого сделаете лично вы, каждый из вас. С вами, Виктор Михайлович, я побеседую отдельно. На том пока и закончим, Дмитрий Антонович и Виктор Михайлович отбывают со мной, все остальные свободны.
А и круто Карл Фёдорович за институтских взялся! И никто ведь и пикнуть не посмел! Похоже, для института наступают новые времена…
