- Да вы чо! Да вы чо!- взбеленился мужик, не успевший разобраться в том, какие такие грузчики помогали собираться учёным, схватил топор, соскочил наземь и замахнулся…
Я ударил его сзади ступнёй по голени и, обхватив за плечи, резко завалил на бок. Кажется, успел: мужика пырнули ножом, но, поскольку я отбросил его тело в сторону, то удар получился скользящим, поперёк груди — от плеча до живота.
Я наступил на спину обезоруженному и зашипел:
- Лежать, придурок!!!
«Грузчики» вручную, одним духом, закатили телегу с воющей женщиной и плачущими детьми обратно во двор, потащили туда же и мёртвую конягу за ноги. И всё это почти молча, быстро выполняя скупые команды начальника с арбалетом. Я ухватил окровавленного мужика за воротник и пинком загнал за ворота его дома:
- И не высовывайся! Поговорим ещё… если даст Бог!
Я вложил меч обратно в ножны, утёр рукавом с лица конскую кровь, зашагал к освобождённому фургону и махнул рукой вознице:
- Проезжай, живее! Не стой, как вошь беременная, мать твою!
У тронувшегося возка сзади откинулся полог — я увидел побледневшее лицо Синички, закрывавшей ротик ладошкой. Мда, нехорошо мы как-то прощаемся, не по-человечески: и с Механикусом обняться на прощанье не получилось, и настроение испорчено до некуда, но… но обратно не повернёшь.
- Счастливо вам!- я помахал им вслед.- Встретимся ещё, будь на то воля Пресветлого… Коршун!
- Слушаю!- отозвался вдалеке охранник на городских воротах.
- Зови конвой в подмогу! Пусть дадут десять человек, но без коней!
- Слушаюсь!
Я зашагал вдоль колонны с намерением жёстко гасить все вспыхивающие конфликты, пока дело не дошло до массовой драки с «грузчиками», в которой у них шансов было бы маловато. С кем-то ругался, хватался за меч, кому-то ударил по морде — было нескучно. Моя фигура, залитая конской кровью, сама по себе наводила ужас и на малых детей, и на их отчаявшихся родителей. Пешие кавалеристы из конвоя помогали утихомиривать «неучёных», стегая их плётками безо всякого дипломатического этикета.
Если бы в тот день вражеские аэропланы бомбили бы наш посёлок, то улицы просто завалило бы трупами и обломками. Эх, если бы лошади не спали в безлунные ночи и обладали волчьим зрением, то мы в темноте вывезли бы всё и всех!
А на другой день уезжала моя жена…
Всё было сказано, и на душе осталась сосущая пустота, которую я гасил непрерывной работой с утра до ночи, а потом ещё ходил проверять ночные караулы на крепостных стенах. Спал урывками, питался как попало; наша обжитая изба очень быстро заросла грязью, как скотский хлев. Ещё бы: я снимал сапоги только возле кровати, когда спать ложился. Экономка после отъезда моей семьи в наш дом приходить перестала, и живой дух тут же покинул наши стены: запахи вкусной еды, свежего хлеба, чистого постельного белья, тёплой печи, где готовилась стряпня и разные вкуснейшие пироги, воздуха, насыщенного ароматом сгоревших берёзовых дров — всё-всё исчезло, как исчезли звуки детского смеха и голос моей супруги: то сварливый, то мурлыкающий. Уехавшие забрали даже кота — мне никогда не доводилось жить в доме, где нет ни одной живой души!- я начал бояться свою пустую избу и жадно сосал вино, едва переступал родной порог.
Вообще-то, у меня возникло стойкое ощущение, что я брожу по разграбленному городу. В моём доме — минимум посуды и одежды, а в научных зданиях во многих кабинетах двери стоят открытые настежь, и, кроме мусора, распотрошённых столов, опрокинутых стульев, кресел и грязных следов, внутри ничего нет. Полы везде мыть перестали; гулкое эхо гуляет по коридорам, заставляя людей невольно разговаривать шёпотом, как при покойнике. Где-то недавно разбили окно, когда тащили что-то громоздкое,- да наплевать!- даже стекольные осколки за собой не замели.
Вечером третьего дня после отъезда Механикуса и другой научной элиты я, измученный и почерневший, сидел на крыльце нашего храма. Рядом со мной присели жрец и Убивец, у которого огневая позиция, самая важная из шести, располагалась в окне шпиля — к ней вела замысловатая лестница, сколоченная наспех. Тут же, на площади, расположился табор, составленный из фургонов, пришедших вечером, погрузка которых начнётся завтра утром: мы теперь разрешали всем ночевать под защитой наших стен, помятуя о рассказе про вооружённый непонятный отряд.
- Надеюсь, ЭТО скоро всё закончится,- сказал уставший Убивец, который, сознавая ситуацию, вместе со своими бойцами принимал участие в дежурствах, в т.ч. ночных, и отхлебнув прямо из горла кувшина, передал его жрецу. У них в глазах отражались огоньки костров, разведённых обозниками.
- Что - «это»?- вяло спросил я.- Эвакуация или война?
Жрец, выпив молча, передал кувшин мне. Я тоже хлебнул.
- Вообще всё,- ответил «убийца драконов» и повёл рукой вокруг нас.- Я не могу больше… каждый день жду, жду, что вот сегодня непременно на нас нападут и раскатают тут всё к чёртовой матери вместе с нами. Мы — смертники: у нас нет шансов выжить против армии, а уходить мы не имеем права. Тогда уж пусть лучше поскорее всё кончится, чем так ждать...
- Сынок, не гневи Господа Бога нашего, Вседержителя!- вскинулся жрец, который по возрасту среди нас был самым старшим, а Убивец, пожалуй, ему во внуки годился.- Не может он… а я тоже не имею права покидать сие место, покуда тут есть хотя бы один человек из моей паствы. И у меня в руках вообще никакого оружия нет, окромя моей веры — вот с ней мне и придётся стоять против супостатов. Что, у меня шансов выжить больше тебя, что ли?! А я не хнычу, и каждый день встречаю со смирением — и ты так должен! Назвался военным — так и будь им, и жди смерти без ропота и без нетерпения!
После сих слов Святой отец безо всякого смирения отвесил Убивцу смачный подзатыльник, вырвал у меня кувшин, приложился к нему, а потом дал «причаститься» и «небесному охраннику», получившему от него благословение.
- Ты, Убивец, сущий салага, воевавший лишь разок. А я воевал четверть века, и мне столько раз приходилось ждать утра безо всякой надежды, что я уже сбился со счёта и перестал прикидывать: есть у меня шансы или нет ни хрена? Если сегодня есть что пожрать и выпить — значит, день прошёл удачно. А что будет завтра — это только Богам известно, а они играют нами так, что я до сих пор удивляюсь… Кстати, о выпивке: дай-ка сюда кувшинчик...
Я допил почти до конца, вручил сосуд на хранение жрецу и пошёл к стене. У её подножия помочился, поскольку по мере опустошения городка наши нравы упростились до минимума, и мы стали жить по принципу «возможно, завтра все умрём», поднялся по лестнице на дощатый помост, прошёлся вдоль бойниц, остановившись у позиции ракетного станка. Ради неё бруствер стены разрубили, чтобы дать возможность разворачивать набор стволов под большим углом направо-налево, и поэтому я, стоя в полный рост, мог прекрасно озирать окрестности.
Часовой, обязанный дежурить неподалёку от этого станка, почтительно козырнул и отошёл подальше, дабы не мешать начальству предаваться погружению в глубину стратегии.
На горизонте виднелись отсветы далёких пожаров. Но мы ещё накануне появления вражеского аэроплана уже успели увидеть нечто подобное, и сейчас подобный апокалиптический пейзаж воспринимался безо всякой сенсации,- просто как неумолимый факт приближения войны к нашему порогу. Летний воздух пьянил своей чистотой и насыщенностью; однако, пахло приближением осени. Я вдохнул поглубже, пытаясь погрузиться в картину в целом.
С внешней стороны крепости, как я и требовал, выстроили линию фонарей, подвешенных на шестах, которые слабым желтоватым светом неуверенно рвали кромешную тьму. Кто-то швырнул за стену осветительную шутиху: она вспыхнула ослепительно-белым фосфором, потом слегка пригасла, заливая безжалостным мертвенным светом окружность в 30 локтей диаметром, в которой невозможно затаиться незамеченной даже кошке. Ну, слава тебе, Пресветлый: часовые пока что боятся смерти и не дремлют. Или, возможно, тот караульный, что отошёл от меня, дал сигнал товарищу, и тот изобразил, что не спит — с нашими идиотами всё может быть, и поэтому по стене нужно ходить почаще. Если сам хочешь жить, конечно.
