Зато по нашим баллистам лупили ледогорские ракетчики. Опять-таки, слава Пресветлому, их картонные ракеты имели отвратительную точность и падали туда, куда боги решали своими капризами. Однако, я видел, что расчёты баллист всё-таки какие-то потери несли: то один человек упадёт, то другой схватится за руку или ногу. Если ракетчикам не надоест лупить куда ни попадя, и у них не будет приказа прекратить тратить ценные боеприпасы, то постепенно они так всех и перебьют… если наши баллистарии не догадаются двинуться вперёд. Или не отступят.

Наёмники защищали баллисты и химиков и на палисады не кидались. Но им тоже стало несладко: дурные ракеты падали то тут, то там. Не мудрствуя лукаво, каждый десяток встал в кружок на колени и накрылся своими щитами, словно барышни зонтиками от дождика, только вместо водички по ним брызгало каплями «негасимого огня» и железяками.

Пехота моего легиона увязла наглухо, кавалерия тоже не смогла пробиться через вражескую в тыл врага. Началась война на истребление; я с нарастающим раздражением мысленно ждал сигнал атаки по центру или по левому флангу.

Но второй ход сделал противник.

Случилось самое наихудшее, что я предполагал: наших конников опрокинули вражеские. Причём, это был явно скрытый резерв, карауливший в засаде и выскочивший внезапно, как нечистая сила из покинутого дома. И не просто кавалерия, а тяжёлая панцирная конница, — кирасиры, лошадей которых покрывали толстые кожаные попоны с нашитыми металлическими пластинами, похожими на те, что использовали баллистарии для защиты своих тягловых коней, только более вычурные и броские. Стрелы наших джигитов против таких — что простые комары, да и шрапнель им особо не страшна, если только горшок не рванёт под брюхом лошади или поблизости.

Я с замиранием сердца наблюдал, как этот яркоцветный поток, словно играючись, снёс остатки нашей кавалерии — многих выбило из седла ударами пик, а у остальных лошади оказались сбиты с ног мчавшимся бронированным табуном. Разгорячённый поток вражеских всадников, словно красуясь, начал выписывать плавный полукруг, замыкая в кольцо наши несчастные тысячи и баллистариев. Наёмники вскочили, начали строить стенку, да только у них копий было маловато… Кирасиры, не тратя время на добивание, скрыли от нашего взора попавших в окружение солдат и помчались прямо на нас.

Конечно, можно сколь угодно долго рассуждать, что противник поступил опрометчиво: бросать в бой ТАКОЙ козырь, когда сражение, по сути, ещё не разгорелось как следует, было слишком преждевременно. Но, возможно, у командира панцирников молодецкая кровь вскипела, или он сам решил, что сделает решающий вклад в победу — как знать. Можно думать хоть так, хоть эдак, но, когда на тебя мчится гулкая лава «железной конницы», все мысли как-то сами собой улетучиваются, а жалость к своей любимой шкуре, наоборот, резко возрастает.

Гул земли под ногами всё сильнее и сильнее; кажется, сама земля, вздрагивая, словно подталкивает тебя сорваться и бежать подальше. Ага, не только у меня такие мысли: некоторые наёмники кинулись в сторону центра, надеясь прибиться к соседнему легиону.

— Стоять, придурки! — я выхватил меч и бросился от своего десятка к ним наперерез. — Куда?!

Ушедшие тысячи оставили эти механизмы, и они выстроились в ряд, как на параде, неплохо прикрывая нас по фронту. Но с правого фланга оставалось место для удара конницей, и требовалось подумать, как бы его закрыть.

— Давай за мной!!!

Яприказал остановленным дезертирам хватать за оглобли повозки и фургоны химиков и строить из них единую линию, закрывающую наш правый фланг, на который мчалась лихая вражеская кавалерия. На меня ругались, так как это мешало выгрузке горшков, — я лаялся в ответ.

Четвёртая тысяча поспешно выдвигалась вперёд, торопясь частично закрыть брешь правого фланга, чтобы прикрыть штаб. Ну, хотя бы что-то… Цепочка повозок выстраивалась позади наёмников и примыкала к левому флангу этой тысячи, но только расположилась позади всех солдат. Мои бойцы тоже включились в подмогу, разгоняя повозки почти что до скорости бегущего человека. Получилось не абы что: жидковатая преграда, в прорехи которой могут проскакивать по пять-шесть всадников, при этом не шибко прижимаясь друг к другу. Промежутки между повозками стали заполняться наёмниками, мой десяток тоже встал в один из них — самый последний, ближе всех к легионерам. Если кирасиры по нам ударят в полную силу, то мы, конечно, остановить их не сможем, но хотя бы задержим врага подольше.

Между тем становилось очевидно, что кирасиры не полезут по фронту в лоб под стреломёты, которые, помимо прочего, своими корпусами частично перегораживают проход. Удар в наш правый, не защищённый фланг — вот что напрашивалось само-собой. Орал лейтенант-командир баллистариев, и его подчинённые поспешно разворачивали онагры на четверть круга направо.

Быстро развернуть требушеты, увы, невозможно…

Кирасиры разглядели зазор между стреломётами и четвёртой тысячей и направили коней прямо на него, невольно сужая фронт своей атаки, но создавая страшный кулак, удар которого станет для сброда наёмников ужасен. Они всё ближе, ближе…

Зазвучали команды, и на конников полетели первые подарки.

Взрывы зазвучали неожиданно: я предполагал, что сначала горшки должны упасть наземь, и только тогда сработает зажигание от разбитых колбочек. Но они начали взрываться прямо в полёте, при этом порождая такие ослепительно-белые вспышки, что даже мы, стоящие относительно далеко, прищурились, а хлопки разрывов оказались столь оглушающими, что нас шибануло ужасом, как красных девиц, которым хулиганы внезапно подсунули под нос дохлых крыс, держа их за хвосты.

А кирасирам стало гораздо хуже…

Дело в том, что боевых коней натаскивают на то, чтобы не бояться вообще ничего. Их специально оглушают барабанным боем, резкими, внезапными ударами по железу, а сейчас, говорят, приучают даже к взрывам пороха. Животных каждый день мучают подобными тренировками, пока, наконец, они не становятся смирными, и только ушами дёргают на всяческие шумы. Но никто и никогда не научит никакую живую тварь не бояться огня, да и хлопки химики обеспечили очень резкие, незнакомые. Если даже мы жмурились от магниевых вспышек, то представьте себе, как на них реагировали кони и люди, у которых они происходили прямо над головой!

Результат оказался впечатляющим: перепуганные лошади рванули в разные стороны, столкнулись на большой скорости, стали падать, взбрыкивая ногами. Об упавших начали спотыкаться следующие, быстро создавая завал из тел ржущих лошадей и орущих кавалеристов. Отмороженные химики добавили праздничный салют — ну, я никак не могу назвать иначе обычный фейерверк, при котором из каждого горшка вырывается рой дымных следов, в котором каждый шлейф дыма завершает путь резким хлопком и ярко-красной вспышкой, похожей на вспыхнувшую звезду.

Куча-мала затормозила бешеный прилив кавалерии, создав затор, в котором скопилось множество людей и животных, упавших или толкающихся. Баллистарии в эту кучу начали забрасывать горшки с железяками и обычные камни, убивающие в такой толпе не хуже шрапнели, поскольку каменюке, недоступной для обхвата одной рукой человека, всё равно, какова толщина брони у бойца: её только стена остановит, а бревенчатая при этом ещё и треснет. Впрочем, баллистарии старались подобные глыбы не заряжать, а закладывали по 2–3 камня размером поменьше, — они убивали никак не хуже.

Всё-таки кирасиры — это воинская элита, и незначительной части удалось-таки прорваться вперёд, — кому-то по трупам, а кто-то догадался вовремя заложить объезд смертельной свалки по дуге. По счастью, четвёртая тысяча успела организовать линию арбалетчиков: ей, охранявшей тыл, подобное подразделение полагалось по статусу. Они встретили наступающих дружным залпом, тут же уступив место второй группе, давшей второй залп почти без задержки. Арбалетные болты поражают врагов не хуже пилумов, и для них воинская броня тоже не особая помеха. Возникла очередная свалка, состоящая из раненых и убитых людей и лошадей, тормозящая наступление.