— А кем ты работала у себя на родине?

— Никем. Меня просто готовили замуж, как всех девиц. А потом… а потом…

У неё спёрло дыхание, и она не договорила — только всхлипнула. Я не настаивал: мне было абсолютно всё равно, что там у неё случилось.

— Хочешь, я буду с тобой всегда? До самой старости?

Я лежал уже готовый к её сюрпризам и ничем не выдал своих нахлынувших чувств. Кстати, моя старость придёт куда как раньше, чем её, а она не уточнила, чью именно мы будем дожидаться.

— С тобой так хорошо и спокойно. Я точно знаю: ты меня не бросишь. Ты не умеешь делать зло людям.

— Ты ничего обо мне не знаешь, кому и сколько зла я сделал.

— Ты же ведь не нарочно это делал, у тебя работа такая. Я тоже в борделе жила не ради развлечений, — она ещё раз коснулась моей кожи пальчиком. — Главное: что у человека вот тут.

Она провела полоску по моему сердцу.

— Что бы там у меня ни было, но мне скоро нужно уезжать в другую страну. Я не могу жить с тобой и оберегать тебя — у меня, понимаешь, свои дела. Мне сделали хорошее предложение — и я уезжаю. Когда вернусь и вернусь ли вообще — одному Пресветлому известно. Или Нечистому — я никак не пойму, кто из них лучше обо мне всё знает.

— Значит, и я тоже еду в другую страну, — спокойно сказала девушка. — Хоть на край света: за тобой — как за каменной стеной!

— Я в армию буду вербоваться, дурёха! — ответил я как можно более грубо. — А в армии девкам можно околачиваться сама знаешь в каком качестве. Такое занятие ты и без меня найдёшь, и без жизни рядом с солдатнёй.

Она отвернулась и принялась тихонько всхлипывать. Что-то слишком уж попалась мне ранимая работница борделя.

— Сама подумай: что ты будешь делать в этой Божегории? Языка не знаешь, работать не умеешь…

— Вообще-то, я родилась в Божегории, — вскинулась Синичка. — Слушай, возьми меня с собой! Что мне тут делать? — опускаться до грязных кабаков, как все мои знакомые? Мне тут всё осточертело! А там у меня — Родина, мне там обязательно что-то поможет! Я верю! Ну, возьми-возьми-возьми!

— Ладно, завтра что-нибудь придумаю… — ко мне пришла одна мыслишка.

Моя интонация подсказала девушке, что для неё ещё не всё потеряно. Она сразу воодушевилась и кинулась меня дурашливо целовать.

Командир одобрил мой вариант прикрытия: я еду в Божегорию под видом сопровождающего молодой девушки, который затем планирует завербоваться в божегорскую армию. Девица — это всегда отличный отвлекающий образ: все проверяющие сразу начинают пялиться именно на неё, а её спутник — ну, это так, пустое место. Когда-то мы с моей будущей женой точно так же и ехали по Божегории: никто ни разу не удосужился спросить у нас дорожные документы, все готовы были верить сразу на слово.

А сейчас нам состряпали и контракт двухсторонний, и непалевую подорожную: к нам в комнату сам лично приходил сморчок-нотариус, наши подписи собирал с поклонами и свою именную печать к контракту приложил. Простодушная Синичка, конечно, не догадалась просить, с каких это пор столичные нотариусы выдают подорожные листы, где стоит печать магистрата, а я не стал заострять её внимание на подобную мелочь.

Подорожную нам выписали до нашего посольства в Божегории. Во как! С одной стороны, это давало нам законное право проезда до их столицы, а с другой — давало некий призрачный шанс и Синичке. Ещё бы: нам вручили и третий документ, — письмо в посольство, где излагалась убедительная просьба поучаствовать в судьбе невинного дитя (?!), попытаться найти его родную семью и вернуть в лоно оной. И подпись нашего министра иностранных дел, т. е. Лебедя. С такой ксивой даже самый рьяный страж закона не сможет придраться: личные просьбы министров считаются обязательными для всяческого содействия, даже если это — министр другой страны, с которой нет войны.

Не могу я промолчать и не добавить: я не просил Командира помочь пристроить Синичку в её родной стране — я лишь обрисовал ему ситуацию в целом: у меня есть божегорка, под прикрытием которой можно пересечь границу. Кто такая? — да бес его знает: говорит, что с семьёй её разлучили и к нам в бордель привезли; никакой лирики я не разводил. Так что письмо Лебедя на имя нашего посла — это исключительно его личная инициатива.

Что заставило его потратить своё драгоценное время и чернила на эту бедную девочку? — как знать… этот прохиндей несколько раз шокировал меня своей непонятной сентиментальностью, хотя когда-то ему приходилось общаться по работе и с циниками, и с опустившимися личностями, и с отъявленными лгунами изо всех слоёв общества. Прямо как мне, только я ещё и руки кровью пачкал. Я ещё как-то смог бы понять, если бы Лебедь сам иногда пользовался услугами Синички, но, судя по всему, он — птица совсем не из нашего леса…

Девчонка прямо вся сияла, и постоянно повторяла: «Я же говорила, что всё будет хорошо! Я же говорила, что всё будет хорошо!» По ночам она осыпала меня бурными ласками; я, конечно, ими пользовался, хотя где-то в душе свербело чувство неловкости: никакой моей заслуги нет, я же просто предложил использовать её как ширму… Конечно, я мог бы сказать ей, что можетслучиться всякое: её семья не найдется, или снова грубо откажется, как когда-то — и куда она потом пойдёт? Но у меня язык не поворачивался говорить такое, я боялся спугнуть чужую удачу.

Почтовая карета доставила нас в столицу Божегории. По пути Синичка жадно вглядывалась в окно, силясь узнать родные места и приходя в неописуемый восторг, если память одаривала её знакомой картинкой. Запылённые пассажиры не разделяли её щенячьей радости: она их больше утомляла, чем веселила.

Одним словом, путешествие, прикрытое официальными документами по самую крышу кареты, не принесло нам ни одного приключения. Ни колёса не ломались, ни разбойники не нападали. В корчмах Божегории и вовсе все кушали смирно, солидно, чем-то напоминая мне ярмарочную корчму, в которой я обретался последнее время; мой намётанный глаз тщетно пытался определить, где тут прячется вышибала. Не удивлюсь, если их тут и не держали…

Самый сложный вопрос, который требовалось решить в самый последний день нашего совместного обретания, — что надеть на приём в посольство? Я, конечно, был уверен, что карминовое платье, ведь оно же являлось самым красивым. В ответ шустрая девица закатила свои чёрные глазки, обречённо сказав что-то типа того, что все мужики — одинаковые и ничего в нарядах не понимают. Я хотел было сдуру ляпнуть, что знаю одного такого, шибко разбирающегося в этикете, но вовремя прикусил язык. Синичка, напротив, свой показала свой розовый язычок, поддразнивая меня:

— Там же будут солидные дяденьки, я же не могу прийти к ним одетой, как портовая шлюха!

— Да много ли ты их видела, шлюх портовых? — возмутился я и тут же мысленно щёлкнул себя по носу: я и сам-то с ними дела никогда не имел, так что не специалист.

Девушка облила меня уничижительным взглядом:

— Нам нужно пройтись по магазинам и купить что-то приличное! Не хочу, чтобы меня после приема сразу же отправили на работу в какие-нибудь «Озорные мышки»!

Не буду описывать читателю обход всех столичных магазинов Славограда: некоторые мужья поверятмне и на слово, а для остальных могу лишь сделать сравнение: лучше выдержать один удар яростной нихельской конницы в плотном пехотном ряду, выставив вперёд копье, упёртое в землю, чем целый день ходить с девицей за покупками. Ибо в первом случае твои мучения закончатся, скорее всего, очень быстро, а, если тебя не убьют сразу, то тебе не придётся слушать всякую ахинею про нынешнюю моду: ты будешь очень-очень занят ручным трудом, и о высоких материях думать будет некогда…

Итак, как в итоге обмундировалась моя бойкая подопечная?

Она выбрала платье скромного кремового цвета и даже помаду использовала наивно-желтоватую, а не вызывающе-красную, как обычно в «Сладких кошечках». Корсет слегка приподнял её аппетитные булочки, а верх платья отрывал взору только самую их малость и нежную ямочку между ними. Простенькие белые кружева обрамляли этот восхитительный десерт, а на рукавах и по низу колыхались кружева цвета бледно-кофейного. Соломенную шляпку Синичка сдвинула на затылок, она подвязывалась широкой белой лентой, — под цвет кружев вокруг декольте. Талию перехватывал кожаный ремешок, завязанный небрежным бантиком на боку.