Как и в прошлый раз, мои подопечные сделали большой полукруг. Только в этот день требовалось выйти не в любое место, а именно к позициям требушетов. По обе стороны речки рыскали вражеские конные дозоры, поэтому, волей-неволей, нам пришлось идти по речушке, скрытыми ивняком, и молить Пресветлого, чтобы никого не принесло попить водички в перерыве между снами. Пару раз я молча, знаком, останавливал свой отряд и выползал на поле поглядеть, куда нас занесло.

И вот, наконец, мы дошли. Я тихо, метательными ножами, снял ближних часовых, и мы бросились в молчаливую атаку. Послышались крики ужаса тех, кто сидел возле тлеющих костров, начали вскакивать спящие и получать от нас внезапные удары по голове. Вперёд, вперёд! Все требушеты мы заранее поделили между собой, так что неразберихи в той вылазке было мало.

Одним движением сорвать мешок с плеч, ухватить за лямку и со всего размаха хрястнуть им по штабелю с ящиками. Бешеный огонь сам вырвется из мешковины и прилипнет к сухой упаковочной древесине. Кто-то заорал, попав под раскалённые брызги, покатился по земле. Красно-чёрные огненные пятна «негасимого огня» стали слепить нас в предрассветном мраке, словно кипящий расплавленный металл.

Тут, вблизи, я поневоле изумился размерам боезапаса для требушетов: штабели ящиков возвышались в два моих роста. Если я правильно оценил дорожные рассказы Ведит, то таким объёмом можно, пожалуй, срыть всю стену вокруг нашей столицы, да ещё и этот замок до самого фундамента. Куда им столько? Или они всё-таки не такие эффективные, и рушат не шибко страшнее обычных каменных глыб?

Я, конечно же, выбрал для себя самую дальнюю от реки цель, чтобы иметь возможность проверить «работу» всех моих подчинённых. И оказался в первых рядах среди тех, кто схватился с подбегающей подмогой. Мой меч оказался очень кстати, поумерив пыл нихельцев, увидевших, как трое из их рядов оказались на земле, не успев нанести ни одного удара. Они отступили, готовя строй поплотнее.

Я подхватил с земли мешок, который наш убитый воин так и не смог донести до ящиков, швырнул его на штабель и ещё сверху рубанул мечом:

— Уходим! Все назад!

Собственно, дело было сделано: все штабели полыхали, но бойцам оказалось трудно оторваться от проснувшихся нихельцев, наседавших со всех сторон. Я, как мог, помогал своим, нанося удары врагам сзади, а ноги уже несли меня к реке — прочь, прочь отсюда! Теперь каждый из нас оставался сам за себя: дело — сделано, а путь к отступлению лежал единственный, и ошибиться никак не возможно. Всё это я сказал перед выходом: сбор после «дела» — в замке, и никого не ждём: мы не сможем сделать «правильный» отход с прикрытием арьегарда, так как у нас просто нет людей для этого.

Я видел, что из моего отряда несколько человек бегут к речке, и видел также, что среди нихельцев нашлось тоже много сообразительных, улепётывающих прочь от сотворённых нами пожаров не менее поспешно. Я с разбега вломился в заросли ивняка, расталкивая «плакучие» ветви, не разбирая дороги.

Жахнуло так, что земля покачнулась! Я с размаху хлопнулся в ледяную речку, ощутив, как надо мной прошёл огненный ураган, а вода стала вязкой, как сметана. Взрывы гремели один за другим так, что я едва-едва успевал их осознавать по отдельности. Дно речушки вздыбилось: я увидел, как родилась и пошла поперечная пенистая волна против течения, от берега до берега, слегка приподняв моё тело, и постепенно сойдя на нет чуть дальше. В речку посыпался мусор сорванных листьев и сбитых сухих веточек, упали несколько птиц, сметённых воздушной волной вместе с их сорванными гнёздами — они забились в конвульсиях, шлёпая крыльями по воде и ещё не понимая, что уже мертвы. Ивняк заслонил меня от взрыва, а вот им не повезло…

Столбы ревущего пламени взметнулись ввысь, в небеса, и как! Я отчётливо их видел, так как опалённые ивы не смогли их скрыть: яростный огонь вырос во много крат выше любого дерева. Где-то там, на невообразимой высоте, шапки чёрного дыма стали закручиваться по краям, вовнутрь, становясь плоскими и похожими на шляпки тонконогих великанских грибов, и эти шляпки выдавливало выше, выше, выше, — как будто кто-то стремился упереть их в небесную твердь и пробить её насквозь. Леденящий ужас пробил меня насквозь, до самых пяток, как зелёного новобранца перед первым боем: эти огненные столбы нужно немедленно остановить, разорвать, не дать им проткнуть небо, но как?! Я бы и руками готов был их ухватить, если б не понимал, что это бесполезно.

«И падёт огонь, и потекут реки вспять, и станет ночь светлее дня, и птицы небесные падут, и придёт конец всему живому на земле, на небе и в воде.» — припомнились мне слова пророчества конца света. И это сделал я??!

Я уверился, что взрывы прогремели слишком уж сильные и разорвали ткань между двумя мирами: нашим миром и миром потусторонним, и в этот разрыв устремляются все демоны Нечистого, а то и он сам лично. Слышалось дьявольское гудение — огонь не мог так гудеть, даже лесной пожар, и от этого гула дрожало всё тело изнутри, — как колокол, по которому саданули кувалдой. Сначала не хватало воздуха, как будто меня занесло высоко в горы, но потом всё же ветер, устремившийся к месту взрывов, принёс облегчение.

У Вас, уважаемый читатель, никогда не возникало чувства, что Вы сделали то, что нельзя было делать ни в коем случае? Нет, лучше так: представьте, что Вы нечаянно сделали что-то такое, из-за чего погибнет весь ваш мир, и Вы уже не в силах повернуть всё вспять, и никто не в силах. Представили? А теперь скажите, какое у Вас будет чувство от сознания того, что из-за Вас, именно из-за Вас погибнут все, вообще все, да так, что и представить страшно, — потеряв свою ДУШУ, которую с хохотом проглотят отвратительные создания? А я это пережил…

Гул взрывов смолк, и быстро потемнело. У «грибов» ножки истончились и рассыпались дымом; их «шляпки» остались неподвижно висеть на высоте, яростно скручивая свои края, но всё медленнее, теряя силу и не получая снизу новой. Стали слышны крики и стоны; сквозь листву ивняка с шорохом посыпались одиночные обломки ящиков, навесов, крошки земли, шлёпаясь в речку.

Я, шатаясь, поплёлся в замок, шумно плюхая, безразличный ко всему. Никто меня не остановил; я постучал в потайную дверь, которую распахнули и втянули меня вовнутрь. Кто-то что-то кричал мне в ухо, но я их слова не разбирал. Мне поднесли чашу вина — я выпил его тупо, до дна, не различая вкуса, как воду. Меня раздели и уложили в лазарете, и я впал в забытьё.

Проспал два дня, и поднялся, ощущая себя разбитым. Оказывается, мои виски стали седыми.

На совещании выяснилось, что из моего отряда никто назад так и не вернулся:

— Да, никто, — смущённо кашлянул в кулак барон. — Так ведь там бабахнуло, что мы вообще не думали, что хотя бы один кто вернётся. Ветер аж до стен дошёл.

Барон выражался, как заправский земледелец, не имея ни капли дворянского лоска. Видать, на светских раутах бывал не часто, занимаясь то войной, то скотиной:

— Там убитых и раненых потом полдня вывозили, а все требушеты разломало к чертям собачьим. Эти сволочи два дня ходят, как в воду опущенные, и не ржут больше, как кони. Заткнулись.

— Они могут котёл ночью втихаря к стене поднести и взорвать.

— Понимаем, не дети. Всю ночь стража дежурит, вниз смотрит, а лучники наготове. Факелы иногда бросаем. Но пока спокойно, тьфу-тьфу, — чтоб не сглазить, — ответил барон самодовольно.

— Я, кажется, впустил к нам нечистую силу… — пробормотал я, не в силах держать всё в себе.

Барон и офицеры удивлённо на меня уставились, но, видимо, сделали скидку на моё очередное оглушение и, не задав уточняющих вопросов, как будто забыли мои слова.

— Тут, значит, такое дело… — начал барон издалека. — Я приказал горшки с «негасимым огнём» на стены вынести, чтобы в любой момент в ход пустить, если полезут. Раз они такою дрянь против нас применяют, то и мы, извините, не можем сидеть, рот разинув. Письмо соответствующе стрелой им послали — пускай осознают, стало быть, поглубже весь ракурс разреза.