— Дем, ты серьёзно думаешь, что Лиза — та самая?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но если это она — то она гениальная актриса. Сидит передо мной каждый день, делает вид, что ничего не было, а сама пишет мне «хозяин» и подбрасывает трусики.

— А если не она?

— Тогда я просто запал на свою секретаршу и путаю её с другой. Что тоже хреново.

Кир заржал.

— Дем, у тебя крыша едет. Прямо сериал, блядь. Две бабы, одна из них призрак.

— Иди ты, — огрызнулся я, но без злости.

— А ты проверь, — вдруг сказал Кир. — По-простому, по-мужски. Загони её в угол и спроси прямо. Или сделай так, чтобы она прокололась.

— Пытался уже. Молчит как рыба.

— Значит, плохо пытался, — усмехнулся Кир. — Ты ж у нас хищник, Дем. Вот и охоться.

Я задумался. А ведь правда. Чего я жду? Аквапарка? А что, если она и там не проколется?

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим.

Кир встал, хлопнул меня по плечу.

— Ты давай, не кисни. А я к Натахе. Она там, наверное, уже заждалась.

— Иди уже, — махнул я рукой.

Он вышел, а я снова уставился на дверь.

За ней — Лиза. Моя секретарша. Ледяная глыба в очках и с пучком.

И этот дурацкий ворот на блузке. Высокий, под самое горло. Все недели, с самого понедельника после корпоратива, она ходит в таких блузках. Ни одной открытой шеи, ни одной расстёгнутой пуговицы.

Скрывает.

Сука, скрывает засосы. Мои засосы.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь унять этот внутренний пожар.

Слишком всё гладко. Одно на другое накладывается, и слишком сладко получается. Чулки, которые я заметил у неё под юбкой. Дрожь в моих руках в баре. Вкус губ — тот же, что у той, ночной. И этот ворот, который она носит не снимая.

Если моя соска — Лизок… Если это она, та самая сучка, что пишет мне «хозяин» и подбрасывает трусики…

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Представил.

Она без очков. Волосы распущены — светлые, длинные, шелковистые. Глаза — не ледяные, а тёплые, с хитринкой. Улыбка — не дежурная, а та, с которой она писала мне «мечтаю об этом».

Блондиночка. Хитрая, умная. А внутри — созданная для того, чтобы её трахали. Чтобы натягивали на член её тугую дырочку, которая течёт тут же, без прелюдий, от одного только голоса. Сука. Поставь её на колени — и она уже чуть ли не кончает. Я помню. Я помню, как она сжималась вокруг меня, как стонала, как просила жёстче.

Сладкая. Ой, какая сладкая.

Я сжал кулак, чувствуя, как член упирается в ширинку.

— Лизок, — прошептал я в пустоту кабинета. — Если это ты… я тебя трахну так, что ты забудешь, как дышать.

Совещания пролетели как в тумане. Я кивал, слушал, подписывал, но в голове было одно: она. Лиза. Её губы. Её дрожь. Её чёртов ворот, за которым, я почти уверен, прячутся мои засосы.

К вечеру я уже не мог сидеть на месте. Схватил сумку и направился в спортзал.

Надо было сбросить с себя лишний тестостерон, который сука бурлил так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и я взорвусь. В мозгах уже спермотоксикоз. Я только и думал что о сексе. О ней. О том, как войду в неё и буду трахать, пока не кончу раз десять.

Сука. Трахнуть хочется так, что челюсть сводит. Давно я так не голодал. Две недели без секса — для меня это вечность. А хочется не просто секса. Хочется ту самую. Сочную, вкусную, стонущую так, что от её стонов готов кончить, даже ещё не вставив.

Я зашёл в раздевалку, натянул майку, шорты и пошёл к гантелям.

Решил тягать по-жёсткому. Так, чтобы всё болело, чтобы мысли о сексе вышибить из головы физической болью. Полчаса я убивал себя. Жим, тяга. Пот лил градом, мышцы горели, но в голове… в голове было пусто. Ну, почти пусто.

Я поднял голову, вытирая пот с лица, и замер.

На коврике, в углу зала, лежала девушка. В шпагате. Попа — в лосинах, и эти лосины облепляли каждую линию так, что у меня дыхание перехватило.

Сука. Ну зачем так жопу показывать? Лежит себе, ноги в стороны, и эта круглая, упругая попка прямо передо мной. Я аж замер, забыв, что держу гантель.

Пристроиться бы сзади. Сказать: «Лежи, малышка, папочка трахать будет». Войти в неё прямо так, в шпагате, глубоко, до упора. Чтобы она застонала, выгнулась, а я бы держал её за бёдра и вбивался, пока не кончу.

Я смотрел, как она медленно села, свела ноги. Повернулась, и я узнал её.

Лизок.

Блядь.

Это Лиза.

Я чуть гантель не выронил.

Она встала, поправила волосы, собранные в хвост, и пошла к гантелькам в другую часть зала. Встала, взяла небольшие веса и начала приседать.

Я смотрел, как она приседает. Как эти лосины натягиваются на попе, как она выпрямляется, как мышцы играют под тканью. И член дёрнулся так, что я зашипел. Сука. Вот это растяжка. Если она в шпагате может лежать, значит, с ней можно такое вытворять… Я представил, как задираю её ногу, вхожу глубоко, а она стонет и просит ещё.

Она присела ещё раз. И ещё. Я стоял и смотрел, забыв про тренировку. Хоть ложись под неё. Пусть приседает прямо на член. Чего уж там мелочиться.

Она почувствовала мой взгляд, повернулась. Наши глаза встретились.

— Демид Александрович? — удивилась она. — Вы тоже здесь?

Я усмехнулся.

— Как видишь, Лиз. Тренируюсь.

— Ясно, — кивнула она и снова взялась за гантели.

Я сел на скамью, взял гантелю в правую руку и начал поднимать. Медленно, с усилием, чтобы хоть как-то отвлечься.

Но куда там.

Я смотрел на неё. На Лизу.

Она стояла у зеркал, и делала какие-то упражнения с гантельками. Приседала, выпрямлялась, наклонялась. Эти лосины сводили меня с ума. Каждое движение, каждый изгиб — я видел всё.

Вот она развела ноги чуть шире, присела ниже. Попа — круглая, упругая — натянула ткань так, что, казалось, ещё немного — и лосины лопнут.

Сука. Киску трахнуть хочу.

Я представил, как подхожу к ней сзади. Она даже не замечает — занята упражнениями. Я кладу руку ей на талию, она вздрагивает, оборачивается. А я уже прижимаюсь к этой попе, чувствую тепло через ткань.

Как булочки разводит… Так бы хлопнул по жопе. Сильно, звонко, чтобы она пискнула. Чтобы наклонилась ещё ниже, подставляясь.

А потом — руку между ног. Потереть эту киску через лосины. Она уже мокрая, я знаю. Она всегда мокрая, когда я рядом.

Она бы застонала. А я бы трахал её так, стоя посреди зала, пока никто не видит.

— Демид Александрович? — её голос вырвал из фантазий.

Я моргнул. Она стояла в паре метров от меня, с бутылкой воды в руке, и смотрела вопросительно.

— Всё в порядке? Вы так смотрите…

Я усмехнулся, поставил гантелю на пол.

— В порядке, Лиз. Любуюсь.

Она покраснела. Чуть-чуть, но я заметил.

— Чем? — спросила она.

— Твоей растяжкой, — ответил я прямо. — Ты в шпагате лежала. Впечатляет.

Она отвела взгляд.

— Я занималась гимнастикой в детстве. Осталось.

— Осталось, значит, — я кивнул. — Полезное умение.

Она не поняла намёка. Или сделала вид, что не поняла.

— Я пойду, — сказала она. — В душ.

— Иди, — кивнул я.

Она ушла, а я остался сидеть, глядя ей вслед. Я смотрел, как она идёт к выходу из зала. Попа в лосинах покачивается при каждом шаге. Хвостик на затылке подпрыгивает. Идеальная картинка.

В душ.

Сука.

Я представил, как встаю, иду за ней. Толкаю дверь раздевалки, захожу внутрь. Там пар, кабинки, шум воды. Я нахожу её кабинку, отдёргиваю шторку…

Она стоит под струями, мокрая, голая, вода стекает по груди, по животу, по этим стройным ногам. Обернётся, увидит меня, и… что? Испугается? Или улыбнётся той самой улыбкой, с которой писала мне «хозяин»?

Я сжал гантелю так, что побелели костяшки.

Подойти, прижать к стене, войти в неё прямо там, под водой. Жёстко, глубоко, чтобы она кричала и никто не слышал за шумом воды. Трахнуть от души. Так, как хочется уже две недели.

Член стоял колом, упирался в шорты, готовый сорваться с цепи. Но я сидел.