А про роль артиллерии на Ямах… Это отдельный вопрос. И очень, скажу вам, не простой.

К вопросу про артиллерию я подошёл, как дилетант. А почему бы нет?

Поучать и давать советы в России любят, как нигде. Грех этим не воспользоваться. Изображу из себя лёгкого идиота и послушаю тех, кто станет меня поучать.

В итоге и суток не прошло, как я знал про Барановского всё, или почти всё.

Талантливый изобретатель, пушки которого на летних испытаниях, которые проводились под наблюдением военного министерства, легко переплюнули трёхдюймовки от Круппа – немецкого законодателя мод в артиллерии.

Барановский на свои средства заказал и изготовил по нескольку орудий трёх типов: горное, конное и морское, но пока ни один из них к покупкам армией не одобрен.

Нужно помочь отечественному производителю! Тем более, что он свои пушки оценил всего‑то в тысячу двести рублей на ассигнации. Другой вопрос, что там у него унитарные снаряды неприлично дорого стоят, но с этим я разберусь.

Осознав перспективы, я немедленно отправил Файнштейна в Петербург с двумя целями: выйти на самого Владимира Степановича Барановского и… заглянуть на Петербургский патронный завод. Задача у стряпчего была деликатная: предложить финансирование и заказ от «частного лица, заинтересованного в развитии отечественной оборонной промышленности», а заодно выяснить, нельзя ли наладить кустарное производство унитарных патронов на месте, в Саратове, пусть и в небольших количествах.

Пока Файнштейн колесил по столичным приёмным, работа у нас кипела. Под артиллерийскую мастерскую я выделил отдельный, самый дальний и прочный сарай на новом полигоне. Ефимов, получив в подчинение двух слесарей и Гришку (к огромной радости последнего), с головой погрузился в работу. Первой задачей стал «единорог» – старая, списанная армейская ¼‑пудовая горная пушка образца 1838 года, которую мне с огромным трудом, но всё же удалось выцарапать через связи полковника Сорокина. Она была тяжела, неповоротлива и стреляла раз в две минуты. Её‑то и предстояло превратить в нечто более грозное.

Ефимов и Гришка, словно одержимые, днями пропадали в сарае. Звуки пилы, удары молота и запах раскалённого металла стали там обычным делом. Они облегчили станину, сняли часть декоративных, но бесполезных литых украшений, заменили тяжёлые литые колёса на более лёгкие и широкие, от самой могучей повозки для ломовиков. Получилось уродливо, но практично. Пушку теперь могла быстро перемещать упряжка из двух лошадей, а расчёт из четырёх человек – разворачивать её к бою за считанные минуты.

Но главное было в снарядах. Идея с «особым магическим зарядом» оказалась слишком сложной для быстрой реализации. Вместо этого мы сосредоточились на другом – на картечи. Но не простой.

– Барин, смотрите, – Ефимов, закопчённый и усталый, но с горящими глазами, подал мне странный на вид цилиндр. – Гильза из тонкой жести. Внутри – стандартный заряд дымного пороха, а сверху – не просто дробь. Слоями.

Я взял снаряд в руки. Он был тяжёлым, с аккуратно запаянным верхом.

– Какие слои?

– Первый слой – обычная рубленая стальная проволока, для поражения мягких целей, – объяснил Гришка, вытирая руки о фартук. – Второй – смесь свинцовой дроби с… вот этим. – Он ткнул пальцем в кучку тусклых, крошечных осколков. – Это отходы от обработки аномального кварца. Мелкая крошка. Она не держит заряд, как цельный кристалл, но при взрыве должна создавать кратковременный, слабый фон, этакий… э‑э‑э, нарушающий. Так ваш Григорий сказал.

– Нарушающий полевое единство мутанта, – закончил я, понимая, о чём речь. – Даже если кристальная пыль не убьёт, она может его «ошеломить», дезориентировать. Сделать уязвимым для обычной картечи или штыка.

– Именно! – воскликнул Ефимов. – И третий слой, сверху – капсюль с вашей же «буферной» магической печатью, только очень упрощённой. При выстреле она активируется и создаёт вокруг разлёта дроби слабый стабилизирующий пузырь. Чтобы дробь летела кучнее и дальше.

Это была гениальная, пусть и грубая, компиляция технологий. Алхимия войны: порох, сталь, магия и аномальные артефакты в одном флаконе. Вернее, в одной гильзе.

– Испытывали? – спросил я.

– Три выстрела на заброшенном карьере, – кивнул Ефимов. – Ствол выдержал. Кучность на пятьдесят саженей – в полтора раза лучше обычной картечи. А на стволе… – он немного смутился, – остались следы, похожие на лёгкое магическое окаливание. Но сам ствол цел.

Это был риск. Неизвестно, как скажется на металле постоянная стрельба такими «улучшенными» боеприпасами. Но время было дороже стволов. Я одобрил. На свой страх и риск.

Параллельно шла работа над «маячками» и «сигнальными ракетницами». Последние, к моему удивлению, Гришка с Федотовым сделали быстрее всего. За основу взяли обычную осветительную ракету, но вместо состава, дающего свет, начинили её смесью, при горении издававшей пронзительный, многотонный звуковой визг, который не спутать ни с чем. А для передачи цвета сигнала – добавили в заряд разные соли: зелёный – медь, красный – кальций, синий – медь с хлором. Получилась простая, но эффективная система оповещения: зелёный – «всё спокойно, проверка связи», красный – «тревога, мутанты», синий – «требуется помощь, прорыв». Количество запусков указывало на серьёзность тревоги.

Тем временем из Петербурга пришло письмо от Файнштейна. Тон его был восторженно‑осторожным.

«Владимир Васильевич! В. С. Барановский принял меня крайне благосклонно. Он человек дела, увлечённый своим изобретением и, увы, стеснённый в средствах и поддержке. Ваше предложение о частном заказе на две конные пушки со снарядами (500 унитарных гранат на каждую) он рассматривает как манну небесную. Цена, однако, выросла – 1500 рублей за ствол, плюс 5 рублей за снаряд. Он ссылается на дороговизну специальной стали и работы. Кроме того, для гарантии надёжности орудий он настаивает на отправке к вам одного из своих мастеров‑сборщиков, дабы правильно собрать и обучить расчёт. Расходы по его содержанию – также на нас. Что касается патронного завода – там глухая стена. Все мощности расписаны на годы вперёд под казённые заказы. Однако…»

Далее следовало самое интересное. Файнштейн, используя старые связи, вышел на одного из подрядчиков завода, мелкого цехового арендатора. Тот, за солидный откат, был готов «в личное время» и «из своих материалов» изготовить партию в две тысячи унитарных гильз и снарядить их стандартным порохом и капсюлями. Гранаты же – литые чугунные «стаканы» – можно было отлить у нас, по предоставленным чертежам. Это решало главную проблему – снабжение. Дорого, криво, но решало.

Я немедленно отправил телеграмму: «Согласен на все условия. Заключайте договор. Мастера ждём. Деньги переведены».

Пока в столице решалась судьба скорострельных пушек, на наших новых землях началось строительство. Первый форт, скромно названный «Застава №1», заложили на самом высоком холме, с которого открывался вид на добрых десять вёрст в сторону зоны Котово. Это была не крепость, а скорее укреплённая казарма: бревенчатый частокол, земляной вал, две башни‑вышки для наблюдателей и просторный барак для гарнизона в двадцать человек. На внешней стене специально оставили площадку для орудия.

Через неделю прибыли и первые «офицеры по списку Сорокина». Их было трое. Отставной поручик конной артиллерии Лыков, сухой, педантичный мужчина с бегающими глазами. Штабс‑капитан пехоты Карташёв, потерявший руку под Булухтой и с тех пор пребывавший в мрачной меланхолии. И – самый неожиданный – корнет Кирасирского полка Марков, молодой, щеголеватый повеса, отправленный в отставку «за дуэль и неуставные отношения с сослуживцами». Сорокин, видимо, решил испытать меня на прочность, прислав такой вот «винегрет».