Если теория дядюшки верна, то иномирные «амёбы» притащат с собой свой зоопарк, а заодно попробуют приспособить под свои нужды местную фауну и флору. Вот только я уже убедился, что реально опасных Тварей много не будет. Оно и понятно. Обитают они под внутренним, центральным Куполом, а с площадями там так себе дело обстоит. Места мало, соответственно и кормовая база невелика. Много крупных Тварей там попросту не прокормить. Значит, часть из них, страдая от голода и не желая быть сожранными, выйдет под второй слой Купола, уже к нашим мутантам. Отчего бы для них заранее не проредить и там кормовую базу.

– Самойлов! – крикнул я в открытую форточку, вовремя заметив своего десятника, который переходил двор, – Зайди‑ка ко мне с тем артиллеристом, из новеньких.

Когда фельдфебель в отставке представлял мне новичков, я запомнил одного: «Ефимов, Пётр. Служил наводчиком экспериментального орудия», – Так мне его представил тогда Илья Васильевич.

На тот момент были дела поважней, а вот сейчас мне стало интересно, насколько мои домыслы совпадают с теми, которые я когда‑то, ещё в момент изначального попадания, услышал в госпитале от своего соседа. Тот мне про экспериментальную скорострельную пушку Барановского такие дифирамбы пел, что она чуть ли не является причиной того, что скоро всех магов в русской армии не будет. Нашлась им замена! Пушка Барановского!

Вот с этого я и начал разговор с Иваном Ефимовым, наводчиком той самой легендарной пушки.

Ефимов, оказавшийся молчаливым, коренастым мужиком с умными, внимательными глазами, стоял по стойке «смирно», но без подобострастия.

– Вольно, – кивнул я, приглашая его сесть. – Самойлов говорил, ты на новой пушке служил. На Барановского?

– Так точно, барин, – ответил он, садясь на краешек стула. – На 2,5‑дюймовой скорострельной. В учебной команде при Офицерской артиллерийской школе, в Петербурге.

– И как она? Правда, что скорострельность – восемь выстрелов в минуту?

Ефимов чуть усмехнулся в усы.

– Восемь – это на показах, господам генералам. На учениях, с отлаженным расчётом и готовыми унитарными патронами – шесть‑семь. На войне… по‑разному. Но быстрее нашей прежней четвертьпудовой горной «единорожки» – втрое, а то и вчетверо.

Я заинтересованно наклонился вперёд.

– Рассказывай. Вес? Скорость снаряда? Откат?

– Вес в боевом положении – около семнадцати пудов, – оживился Ефимов, видя, что я спрашиваю не из праздного любопытства. – Станок со щитом. Снаряд – граната весом четыре с половиной фунта. Начальная скорость – до тысячи футов в секунду. Откат… а вот с откатом гениально! У неё гидравлический компрессор и пружинный накатник. Ствол после выстрела откатывается по станине, а потом сам возвращается на место. Не надо каждый раз накатывать орудие вручную. Для скорострельности – главное.

Я мысленно сравнивал с тем, что видел раньше. Лёгкость, скорость, автоматизация… Это меняло всё. Против скученных толп мутантов или даже против крупной твари такая пушка могла наделать страшных дел.

– А как с надёжностью? И с боеприпасами? – спросил я.

Тут Ефимов помрачнел.

– Надёжность… Хрупковата, барин. Особенно механизм запирания затвора. Пыль, грязь – и уже заедает. Чистить надо после каждого десятка выстрелов, да тщательно. А боеприпасы… – Он развёл руками. – Унитарный патрон – это хорошо. Но своих арсеналов по ним почти нет. Патроны делают на Петербургском патронном заводе, и то штучно. На учениях нам по три штуки на ствол в день выдавали, не больше. Больше и взять негде.

Значит, чуда не будет. Даже если бы я смог выхлопотать такую пушку – кормить её было бы нечем. Петербург далеко, а бюрократия…

– А если бы тебе пришлось стрелять не ядрами или гранатами, а чем‑то другим? – задал я главный вопрос. – Допустим, мешок с металлической дробью. Или… специальным зарядом, который не столько пробивает, сколько создаёт ударную волну или полевое возмущение.

Ефимов нахмурился, в его глазах зажёгся профессиональный интерес.

– Мешок с дробью… это картечь. Только нестандартная. Снаряд придётся делать кустарно, балансировать. А с отдачей и давлением в стволе… может и разорвать. А вот если полевое возмущение… – Он задумался. – Это ж не по весу, а по эффекту. Нужно знать, как заряд поведёт себя при выстреле. Давление, температура… Пушка‑то рассчитана на стандартный порох и стандартный снаряд. Эксперименты – дело опасное.

– Опасное, – согласился я. – Но, возможно, необходимое. Против того, что будет ползти из Зоны, обычная картечь может и не сработать. Нужно что‑то, что гасит саму аномальную энергию, разрушает связь.

Я встал, подошёл к шкафу и достал один из первых, неудачных прототипов «буферного контура» – оплавленный кусок металла с вкраплениями кристалла.

– Вот. Принцип – поглощение и рассеивание чужеродного поля. Если создать заряд, который при детонации не просто разбрасывает поражающие элементы, а создаёт кратковременную зону такого рассеивания… Представляешь? Не важно, насколько прочна броня твари, если в эпицентре взрыва на долю секунды «выключается» сила, её скрепляющая.

Ефимов осторожно взял в руки оплавленный артефакт, повертел. Лицо его стало сосредоточенным, почти благоговейным.

– Барин… это ж… Это как стрелять не по кораблю, а по воде под ним. Чтобы он сам перевернулся. Но как такой заряд сделать? И как его из пушки безопасно выстрелить?

– Над этим и нужно работать, – сказал я. – У меня есть инженеры. И есть ты. И есть ещё несколько человек, которых полковник Сорокин обещал прислать. Офицеры‑артиллеристы, которые тоже сталкивались с аномалиями. Мы соберём свою, маленькую опытную мастерскую. Будем думать, чертить, пробовать. На полигоне, вдали от людей. Создадим свою, особую артиллерию для особой войны.

В глазах Ефимова вспыхнул тот самый огонь, который я видел у Гришки. Огонь человека, которому дали шанс применить его знания на грани возможного.

– Слушаюсь, барин. Только… – он слегка поник. – Пушки‑то Барановского нам не дадут. Это ещё неопробаванное орудие, на вооружении ещё не стоит, только испытания.

– Знаю, – усмехнулся я. – Мы начнём со старого, доброго «единорога». Переделаем его. Упростим, облегчим, может, поставим на колёса от парного выезда, чтобы мобильнее было. А главное – разработаем под него новые боеприпасы. Если у нас получится, тогда… тогда мы пойдём с нашими наработками к тем, у кого пушки Барановского есть, а то и прямо к нему. И предложим обмен: наши спецснаряды – на их скорострельность.

План был авантюрным, почти безумным. Но в этой авантюре была железная логика. Государственная машина неповоротлива. Она не успеет создать специальное оружие против аномалий, пока те не съедят пол‑губернии. А частная инициатива, подстёгнутая страхом и жадностью, может сработать быстрее. Особенно если её возглавит тот, кто уже знает вкус этой войны.

– Иди, Ефимов, – сказал я. – Подумай, с чего начать. Какие инструменты нужны, какие материалы. Завтра составь список и принеси Самойлову. И скажи ему – ты теперь у меня начальник артиллерийской мастерской. Пока что в составе одного человека.

Ефимов встал, вытянулся, и в его «Слушаюсь, барин!» прозвучала такая твердыня, будто он получил под командование целую батарею.

После его ухода я снова уставился на карту. Теперь на ней, помимо цепи постов, я мысленно ставил крестики – возможные позиции для лёгких орудий. Они должны были стать узлами обороны, тяжёлыми кулаками, которые будут бить по сгусткам мутантов, пока моя пехота и конница (о которой ещё только предстояло договориться с Сорокиным) будут рубить и колоть на ближней дистанции.

Война с Аномалией не будет похожа ни на одну предыдущую. Это будет война на истощение, на выучку, на технологию. И я намерен был выиграть её, создав свою маленькую, но смертоносную армию нового типа. Армию, где пуля и порох будут работать в унисон с кристаллом и заклятьем.