Я положил рядом вторую папку.
– Вот заключение стряпчего Файнштейна с ссылками на законы и прецеденты. Вот гарантийное письмо от Волжско‑Камского банка об открытии счёта артели. Вот список членов в учредители: я, Владимир Энгельгардт, отставной штабс‑ротмистр, и мои компаньоны – граждане, ныне уже не находящиеся на военной службе. Их заявления прилагаются.
Чиновник, бледнея, листал бумаги. Он явно столкнулся с чем‑то, выходящим за рамки его обычной рутины.
– Но… но регулирование… контроль… Магический Синод… Военное ведомство…
– Магический Синод регулирует государственный оборот магических артефактов, а не добычу. Мы обязуемся сдавать все опасные или регулируемые артефакты на экспертизу. Что касается военных… – я позволил себе тонкую улыбку, – … то артель готова выступать в качестве гражданского подрядчика для армии, оказывая услуги по разведке и зачистке аномалий по государственному заказу. Первый контракт, надеюсь, будет заключён в ближайшие дни – по новой Аномалии у Камышина.
Имя Камышина заставило чиновника вздрогнуть. Слухи уже ползли по городу.
– Мне… мне нужно всё согласовать с начальством, – пробормотал он.
– Конечно, – кивнул я, вставая. – Но, пожалуйста, поторопитесь. Как вы понимаете, в вопросах аномалий время – критический ресурс. Я буду ждать вашего ответа до конца дня. Мои контакты в документах указаны.
Я вышел из здания, оставив за собой ошеломлённого клерка. Я не сомневался, что он побежит к начальнику, тот – к губернатору, и в итоге запрос уйдёт в Петербург, к Орлову или его людям. Но это было частью плана. Я не хотел действовать из тени. Я хотел легального статуса, который давал бы права, но и накладывал определённые обязательства – своеобразный щит от произвола чиновников и попыток наезда от конкурентов.
К вечеру, когда я завершал распаковку оборудования в сарае‑мастерской, Федот принёс ответ. Не официальный, а устный, переданный через уже знакомого ему канцеляриста.
– Регистрацию пока приостановили «для запроса в компетентные инстанции», барин. Но начальник отдела шепнул, что «Временное разрешение на промысловую деятельность» вам выдадут завтра утром. Без печати, но с визой губернского прокурора. Как пробный шар. Чтобы, если что… – Федот сделал многозначительную паузу.
– Чтобы, если что, меня можно было быстро прикрыть, а их – отмазать, – закончил я. – Что ж, и на этом спасибо. Это уже больше, чем ничего. Значит, официально мы сейчас значимся, как «Временная охотничье‑промысловая артель барона Энгельгардта». Звучит неплохо, с одной стороны, а с другой – надо бы название повеселей выдумать. А, придумал! – хлопнул я себя по лбу.
– И какое же название будет? – спросил Федот.
– ОПА! Охотничье‑Промысловая Артель, – предложил я, чисто ради прикола.
– Барин, нет! – почти тут же замахал денщик руками, когда до него дошло всё величие моего замысла, – Парни из драк вылезать не будут! Оно вам надо? А потом – как корабль назовёшь…
– Название… Пусть будет просто: «Отряд Энгельгардта». Коротко и ясно. Всё остальное приложится, – поправился я уже без шуток.
На следующий день мне действительно выдали разрешение на временную регистрацию, подтверждающую статус Отряда на ближайшие три месяца. С Аномалией шутки плохи, оттого затягивать вопрос никто не решился.
А у нас – перевооружение и смена амуниции. Отнеслись мы с Самойловым к этому делу творчески, исходя из полученного опыта и выявленных недостатков армейского оружия, хоть и встало это в изрядные деньги. Но против замены винтовок на егерские карабины, а тех же шинелей на овчинные полушубки, никто не возражал. Заодно и бывший десяток Василькова крупняком разбавили, подкупив четыре ружья – уточницы большого калибра.
Через три дня мы выезжали к Камышину. Уже не как самодеятельная группа, а как первая в России официально зарегистрированная (пусть и временно) частная организация, занимающаяся аномалиями. Это был маленький, но исторический шаг. Шаг из эпохи солдат и учёных, действующих по приказу, в эпоху вольных охотников, действующих по расчёту и по призванию. И я был в самом начале этой эпохи, в числе её зачинателей.
Дорога до Камышинской Аномалии заняла два дня. Мы двигались на санях, но уже не как медлительный обоз с учеными, а как мобильная, хорошо вооруженная группа. Два десятка бывших солдат – теперь охотников – под командованием Самойлова. С нами ехали братья Захаровы с инструментами для полевой мастерской и Федот с походной кухней и аптекой. Завершающую часть пути я ехал впереди, верхом, рядом с первой повозкой, вглядываясь в горизонт и периодически сканируя окрестности. Опасения оказались напрасны. Блуждающих Тварей мы не встретили.
Степь здесь, на правобережье, была другой – более холмистой, с частыми перелесками. И чем ближе мы подъезжали к месту нового Пробоя, тем сильнее менялось ощущение. Воздух становился плотнее, с этаким электрическим привкусом. Даже лошади начали нервничать.
Примерно в десяти верстах от Купола мы встретили первый армейский пост – наспех сооружённую ограду, с подобием пары смотровых башен, костры и палатки. Командовал поручик, молодой, взволнованный. Увидев наш разношёрстный караван, он попытался было нас остановить.
– Дальше проезда нет! Приказ штаба! – выкрикнул он, выходя на дорогу.
Я сошел с повозки и предъявил ему своё временное разрешение и письмо из губернского правления.
– Гражданская промысловая артель, с разрешением на исследование Аномалии и первоначальный сбор образцов, – пояснил я. – Мы здесь по договорённости с Таможенным Управлением и погранслужбой. Не поделитесь, какая обстановка там, впереди?
Поручик, мельком глянув на бумаги с внушительными визами, смутился.
– Обстановка… Тихая. Аномалия стабилизировалась. Купол виден отсюда, вон там, за тем гребнем. Стоит, как стена. Твари выходят редко, мелкие, вроде собак или куриц. Но фон… – он понизил голос, – … фон растет. По чуть‑чуть каждый день. И там внутри… иногда видятся огни. Не такие, как всполохи молний. Ровные, будто фонари.
Я поблагодарил его и двинулся дальше. Солдаты на посту смотрели на нас с любопытством и, кажется, с легкой завистью или наоборот, с сожалением – мы шли туда, куда им было приказано не соваться.
Наконец, мы поднялись на гребень холма, и Она предстала перед нами во всей своей устрашающей красоте.
Новая Аномалия не была похожа на Булухтинскую. Там Купол был издалека почти невидим, лишь на солнце иногда отражался мерцающей пленкой.
Здесь же он был плотным, переливающимся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь размером с большую гору. Он не стоял на месте – его поверхность медленно переливалась и колыхалась, словно дышала. От него исходил низкий, едва слышный гул, который ощущался даже не ушами, а грудной клеткой и внутренностями.
– Вот это да… – пробормотал Самойлов, остановившись рядом. – Красиво, черт возьми. И жутко.
– Ставь лагерь здесь, в пятистах шагах от границы, – скомандовал я. – Организуй посты наблюдения. Я пока пойду на первую рекогносцировку.
Я взял с собой только Самойлова и Гринёва, который был опытным следопытом и метким стрелком. Мы осторожно спустились в лощину, поросшую бурой прошлогодней травой. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился гул и плотнее – магическое давление. Оно не было хаотичным и равномерным, как в старой Аномалии, а… направленным. Словно из‑за Купола на нас смотрел гигантский, невидимый глаз.
В пяти шагах от переливающейся стены я остановился, закрыл глаза и выпустил энергощуп.
И тут же чуть не вскрикнул от неожиданности. Щуп не встретил сопротивления. Он легко проник сквозь барьер, но внутри… там был не лес и не пустота. Там была настоящая буря. Бешеные, но упорядоченные потоки энергии, сшибающиеся в сложных узлах, порождающие что‑то на стыке своих столкновений. Я ощутил уже знакомую структурированность, как в Булухтинской аномалии, но здесь она была не статичной, а динамичной, агрессивно‑творческой. И в центре этого вихря я уловил нечто пульсирующее. Сердце Аномалии?
