Волны фотографий из медового месяца вызывали у Джастин прекрасные воспоминания, но к третьему дню она начала уставать от обновлений чуть ли не каждый час. Она видела Эйфелеву башню и Нотр-Дам. Причём видела вживую, как и большинство друзей и подписчиков Челси. Неужели все эти снимки так необходимы? Ей часто казалось, что её дети и их друзья больше времени тратят на позирование и показуху, чем на сами достопримечательности. Увидев фотографию омлета на тарелке в уличном кафе, Лоуэлл закатил глаза и от дальнейшего просмотра отказался.

К четвергу восторг, похоже, начал угасать — во всяком случае, она стала публиковать записи реже. Потом наступила тишина. Долгие, долгие часы ни одной новости. По маршруту Джастин знала, что они в Нормандии. Она отправила сообщение, но ответа не получила, что случалось редко. Около четырёх дня по восточному времени она позвонила Челси на мобильный — безрезультатно, связи не было. Джастин не тревожилась, полагая, что они либо слишком заняты, либо находятся вне зоны приёма. Однако в Париже уже было десять вечера, и они должны были вернуться в город.

За лёгким ужином на патио она сказала Лоуэллу:

— Странно. От Челси весь день ни слова.

— Повезло тебе. Может, ей наконец надоело позировать.

— Не знаю. Похоже, у неё с телефоном что-то не так. Ни сообщений, ни звонков.

— Наслаждайся тишиной.

После ужина Джастин позвонила Линзи Таннер, матери Пола, немного обсудить прошедшую свадьбу. Они не разговаривали с воскресного прощального бранча, когда по меньшей мере половина гостей, особенно молодые, потягивали «Кровавую Мэри» и мучились похмельем. Казалось, Таннеры не меньше Клейбернов радовались, что великолепная свадьба позади и молодожёны едут в аэропорт.

Несколько минут они поздравляли друг друга с удавшимся торжеством, затем Джастин сказала:

— От Челси весь день ничего. Пол не выходил на связь?

— Ни слова. Они ведь в Нормандии, да? На целый день, а потом обратно в Париж.

— Так планировали. Она написала сегодня в десять утра по парижскому времени, сказала, что они почти на месте. И всё. Теперь её телефон, похоже, не работает.

— Давай насладимся тишиной, — со смехом сказала Линзи. — Уверена, завтра фотографий будет предостаточно.

— Позвони, если что-то узнаешь.

Фриц Таннер сидел в кабинете, без звука смотрел матч «Нэшнлс» и листал журнал. В шестьдесят лет ему оставалось два года до добровольного ухода на пенсию со скучной кабинетной работы у оборонного подрядчика. Линзи была на год моложе, тоже устала работать, но уходить на пенсию ещё не собиралась. Она преподавала финансы в двухгодичном колледже и любила студентов не меньше, чем зарплату. Они мечтали выгодно продать дом, сбежать от пробок и столичной тесноты Вашингтона и уехать в горы. Иногда мечта казалась несбыточной, а иногда до неё будто оставался один шаг. Серьёзная загвоздка заключалась в том, что подходящую гору они так и не нашли.

Она села на диван, взяла на руки кошку и сказала:

— Это звонила Джастин. Говорит, с самого утра ничего не слышала от детей.

— Они в Париже, проводят медовый месяц. У них есть дела поинтереснее. — Фрица ежечасные обновления интересовали не больше, чем доктора Клейберна. — Может, наконец перестали гримасничать на камеру и принялись исполнять супружеский долг, или как это теперь называется.

— Для этого уже поздновато.

— Ты волнуешься?

— Нисколько. Пол сумеет позаботиться о себе и своей молодой жене.

— Джастин немного дёргается, знаешь ли. Помешанная на контроле, которая вдруг осталась без дела.

— Мне понравилось проводить с ними время, но скучать я по ним не стану.

— И я тоже. Но подожди, пока появится один-другой внук.

— Ой, пожалуйста. До этого пока слишком далеко.

Пробуждение шло мучительно медленно. Сознание было затуманено, мысли ворочались с трудом, движения были скованы. Прошли секунды, а может, минуты, прежде чем она поняла, что запястья связаны, а лодыжки стянуты вместе. Она ничего не видела. Кругом была чернота. Ткань плотного капюшона или покрывала на лице была грубой, как мешковина, и пахла старым бельём. Дышала она медленно и с трудом, почти задыхалась. Приходилось хватать ртом тяжёлый, едкий воздух. Когда туман в голове начал рассеиваться, она задумалась, сколько времени была без сознания. Это был первый вопрос. Второй — где же она, чёрт возьми, находится. Потом — где Пол? Что она помнила последним? Они сидели на заднем сиденье машины и выезжали из деревни после обеда. Пол кричал, бил в окно. Потом — ничего. Чем больше она вспоминала, тем яснее становились мысли и тем сильнее охватывал её ужас.

Но от страха дышать становилось ещё труднее, а под капюшоном — ещё жарче. Она попыталась успокоиться и замедлить дыхание. Успокоиться? Кого она обманывает?

Она ощутила онемение в кистях и ступнях и осторожно пошевелила ими. Услышала звук и замерла. В комнате был кто-то ещё, совсем близко.

— Кто вы? — попыталась произнести она, но во рту было сухо, будто его натёрли наждаком. — Кто вы?

В ответ — ничего, только короткое тихое покашливание, словно человек подтверждал, что он здесь. Или это женщина?

— Где я?

— Глупые вопросы, — сказал он. Мужской голос, английский с акцентом.

Она кое-как перекинула ноги через край кровати, койки или чего-то подобного и села.

— Почему я здесь? Чего вы хотите? Где мой муж?

— Опять глупые вопросы. Воды хочешь?

— Наверное, да. Вода бы не помешала. — Казалось, рот набит песком.

— Хорошо. Сделаем так. Ты в комнате без окон. Дверь одна, заперта, с той стороны охрана. В углу ведро — это твой туалет. Я сниму наручники и уйду. На столе фрукты и вода. Когда уйду, можешь снять капюшон и осмотреться. Смотреть тут почти не на что. Будешь сотрудничать — скоро окажешься рядом с Полом. Нет — не окажешься. Протяни руки.

Он расстегнул наручники на её руках и ногах и вышел. Закрывшаяся дверь громко щёлкнула замком. Она сорвала капюшон и глубоко вдохнула, потом ещё раз. Глаза быстро привыкли — в комнате стояла кромешная тьма. Смотреть было не на что, взгляд ни за что не цеплялся. Она нащупала пластиковую бутылку, отвинтила крышку и отпила, надеясь на холодную воду. Тепловатая, но и за неё спасибо. В обоих висках стучало — похмелье от того, чем её накачали. В миске нашёлся виноград, и она съела несколько ягод. Встала, потянулась, преодолевая боль, затем ощупью обошла тесное помещение, пока не наткнулась на металлическое ведро. Ей удалось справить нужду. Она находилась в тесной узкой каморке, больше похожей на тюремную камеру в стране третьего мира. Она присела на край койки с миской в руках. Голод был зверский, и она ела виноград и сливы. Постепенно глаза стали различать очертания: дверь, стол, на котором стояли вода и фрукты.

Она была босиком. Куда они дели её туфли? И какую пару? Потом вспомнила сандалии, купленные два дня назад в магазине на улице Жакоб в шестом округе. Париж. Где он теперь? Сегодня четверг, поездка в Нормандию. Свадьба была в прошлую субботу, в яхт-клубе Аннаполиса, со всеми друзьями и родственниками. Она выпила ещё воды, затем откинулась на койке и потёрла виски. Мысли о свадьбе заставили её улыбнуться, и она снова провалилась в сон.

Дверь с громким щелчком открылась, свет ударил по глазам.

— Вставай, — приказал кто-то.

Когда она попыталась сесть, ей на голову снова натянули плотный капюшон, и вокруг опять стало черно. Сильные руки подняли её и подвели к стулу.

— Сядь здесь и положи руки на стол, — сказал он.

— Чего вы хотите? — спросила она, дрожа от страха.

— Замолчи. Твой телефон у нас. Какой код доступа?

— Зачем? — спросила она, потому что не могла не спросить.

— Больше никаких вопросов. Хочешь снова увидеть мужа — делай, что говорят. Какой код доступа?

— Восемь-восемь-два-два-четырнадцать.

— Сиди и не двигайся.

Когда он вышел, дверь снова щёлкнула. Возможно, их двое. Она сидела неподвижно, слишком напуганная, чтобы шевельнуться. Через минуту дверь снова открылась. Он сказал: