Пока судебные дела тянулись, Бриса наконец выписали из больницы, а позже — из реабилитационного центра, где он провёл шесть месяцев, дыша и питаясь через трубки. К тому времени он превратился в иссохший комок кожи и костей и не мог говорить. Иногда он издавал хриплые звуки и улыбался матери, а когда обращались прямо к нему, глядя в лицо, не оставалось сомнений: Брис всё ещё был здесь.

Двое его дядей взяли дело в свои руки и организовали стройку. В одно холодное субботнее утро мы собрались за домом его родителей и принялись за работу, используя часть денег из фонда Бриса. Не меньше полусотни мужчин сновали туда-сюда, выполняя указания плотников, электриков и сантехников. Шутили и пристойно, и грубовато, много смеялись и поддевали друг друга — особенно тех, кто каждый день носил костюм и не вполне понимал, как держать молоток. Я гордился тем, что «Нэш Ламбер» пожертвовала стройматериалов больше чем на пятнадцать тысяч долларов. Отец сказал: «Сколько понадобится».

Брис, закутанный в пледы, сидел на задней веранде и наблюдал за нами. Казалось, он понимал, что происходит. В полдень церковные дамы привезли обед, и мы наелись рагу из оленины и куриного гамбо. К темноте были готовы пол, стены и крыша. Мы вернулись после церкви на следующий день, разумеется во второй половине дня, и закончили внутреннюю отделку. В тот вечер Бриса вкатили в его маленькую комнату — новый дом с навороченной больничной кроватью и целой стеной мониторов. К кухне его матери вёл короткий коридор.

Мы гордились своей работой. Комната подходила Брису идеально, но радоваться особенно было нечему. Он скоро умрёт там, вероятно, не дожив до тридцати.

Я погладил его по голове, попрощался и всю дорогу обратно в Дэвидсон плакал.

К счастью, Брис не мог понять, насколько запутанной стала его жизнь. Больница подала на него в суд из-за неоплаченных счетов — больше чем на три миллиона долларов. Его адвокаты тут же обратились в суд по делам о банкротстве и попросили защиты от кредиторов. Вышестоящие суды оставили в силе решения нижестоящих судов об отказе в страховых выплатах за производственную травму. Больница попыталась взыскать остаток средств из фонда Бриса — около восьмидесяти тысяч долларов, и эта сумма таяла. Его адвокаты сопротивлялись, но благотворительный порыв горожан остыл. Зачем отдавать деньги, если их может забрать больница? Мы, жертвователи, полагали, что наши деньги идут на содержание Бриса и его семьи. И ещё ходили слухи о Натали. Я пару раз видел её, навещая Бриса: она с ребёнком жила отдельно. Она определённо вернула прежнюю фигуру и выглядела очень хорошо. Ещё в школе она одевалась со вкусом, а теперь в её облике появилась некоторая вызывающая нотка. Мне — и, конечно, другим тоже — казалось очевидным, что она не станет ждать чуда, которое вернуло бы ей мужа.

В январе третьего курса дело против работодателя дошло до суда — федерального, в Шарлотте. Раньше я никогда не присутствовал на судебном процессе и теперь не мог удержаться. Время от времени пропускал занятия и раз шесть тратил по часу на дорогу до Шарлотта. Брис находился в зале суда в специальном инвалидном кресле; под сиденьем тихо гудел аппарат искусственной вентиляции лёгких. Голова у него постоянно клонилась к левому плечу, он неподвижно смотрел куда-то перед собой, но на что именно — было не понять. Рядом сидела Натали — как и полагалось жене, одетая подобающим образом. Ходили слухи, что у неё есть другой.

Адвокаты Бриса были великолепны и намного сильнее команды защиты. Они умели излагать сложную историю простыми словами, а приглашённые ими эксперты выставили в смешном свете специалистов работодателя. Когда присяжные вынесли вердикт в пользу Бриса, я был не в зале суда, а в тренажёрном зале: одиннадцать миллионов долларов возмещения — за уже понесённые и будущие расходы на лечение, необратимую утрату трудоспособности, боль и страдания.

В те выходные я приехал домой и вместе с другим бывшим товарищем по команде провёл у Бриса час. Мы смотрели на его большом экране баскетбольный матч Клемсона и радовались тому, что справедливость наконец восторжествовала. Может быть, теперь Брису и его многострадальным родителям станет хоть немного легче.

Через месяц работодатель подал заявление о банкротстве, закрыл склад, вернулся в Азию и с тех пор больше не появлялся.

Они просто развернулись и исчезли.

Мой отец, Гарольд Нэш, по разным причинам каждое воскресенье после полудня уединялся у себя в конторе. По утрам он с матерью ходил на службу в Первую (и единственную) пресвитерианскую церковь Конроя, где они венчались и где за ними была закреплена одна и та же скамья — без таблички, четвёртая от алтаря слева. Мне порой казалось, что я там и родился. После церкви они обедали с друзьями в нашем небольшом загородном клубе, затем возвращались домой подремать. Спальня отца находилась в одном конце дома, как можно дальше от спальни матери. Счастливым их брак не был, но друг с другом они держались корректно.

Около пяти вечера отец отправлялся в «Нэш Ламбер» и запирался в кабинете. Он не ждал гостей и не желал их видеть. Возможно, его многолетняя секретарша Верна имела к этому какое-то отношение, но я никогда не хотел в этом копаться.

На всякий случай я позвонил заранее, чтобы убедиться, что обстановка подходящая. Он был один и обрадовался моему звонку. Мы устроились за старинным столом у него в кабинете — тем самым, который его отец смастерил в 1962 году. Всё конторское крыло пропахло старой кожей и пылью. Впрочем, это была лесоторговая база, а не высотка в центре города, набитая банкирами.

Я рассказал, что только что провёл час с Брисом, и отец, разумеется, одобрил это. Футбольное братство, когда-то чуть ли не душившее нашего пострадавшего товарища заботой, постепенно поредело. Жизнь идёт дальше. Люди теряют интерес. Вердикт, от которого не оказалось толку, и банкротство сломили дух многих. Семья едва держалась на пожертвованиях местных церквей и нескольких друзей.

Пока не зашла речь о весенней игре, я откашлялся и сказал:

— Пап, я завершаю карьеру. С футболом покончено.

Невозмутимый, как всегда, он выслушал меня, кивнул и сказал:

— Не удивлён. Почему?

— Причин несколько, но главная — я больше не люблю эту игру. Вчера я провёл на поле восемнадцать минут: четыре серии розыгрышей, два панта. Один захват соперника, один подбор потерянного мяча. Не назовёшь выдающимся выступлением. Похоже, в следующем сезоне будет примерно то же самое. А я просто устал от футбола. От тренировок, постоянных нагрузок и всего остального. Ты и сам знаешь, как это бывает.

— О, мне он тоже надоел, Стю. Всем надоедает. Первые два года я его любил, потом повредил колено. Ты знаешь эту историю. Я команду не бросил, но временами очень хотелось.

— Все рано или поздно бросают, пап. Мне остался год в Дэвидсоне, и я хочу прожить его в своё удовольствие, без этих обязательств.

Он глотнул диетической газировки и выглядел очень грустным. За всё время он не пропустил ни одной моей игры — со средней школы и до последнего сезона всегда был на трибунах.

— Тренеру уже сказал? — спросил он.

— Ещё нет. Хотел, чтобы ты узнал первым.

— Ну вот, теперь знаю. Я всегда гордился тобой — и на поле, и вне поля. — Он был суровым человеком, и такие слова давались ему нелегко.

— Спасибо, пап.

Первая часть закончилась. Впереди была вторая, и ею он уже не будет так гордиться.

Я прочистил горло, стиснул зубы и сказал:

— Я решил поступать в юридическую школу.

Никакой реакции. Потом он долго и сурово смотрел на стену у меня над головой.

— Ну надо же, день больших объявлений. Что-нибудь ещё? Жениться собираешься? Ребёнка не ждёшь?

Я рассмеялся — мне это было нужно. Ему тоже показалось смешно.

— Насколько мне известно, ребёнка у меня не предвидится. А с девушкой мы расстались.

— Хорошо. Ничего особенного она из себя не представляла.

— Мне тоже так казалось.

— Как её звали?

— Уже забыл.