— Твоей матери она очень не нравилась.

— А ты хоть одну мою девушку помнишь, которая бы ей нравилась?

— Нет. Ни одной.

— Как мама?

— Всё так же.

— Это депрессия?

— С ней всё в порядке.

— Нет, пап, не в порядке. У неё депрессия?

— Я не знаю, что с ней, и говорить об этом не собираюсь.

Мы оба отпили газировки и перевели дух. Долго молчали, собираясь с мыслями. Наконец отец спросил:

— Ладно. Почему юридическая школа?

Чтобы сбежать от лесоторгового бизнеса.

Конечно, я ждал этого вопроса и часами обдумывал ответ. Почему? Причин было много. Одна из них — уехать из города. Дед был прижимистым трудоголиком, который заставил отца взяться за семейное дело; в то время это сулило неплохую карьеру. И всегда подразумевалось, что однажды семейное дело перейдёт ко мне.

Такой ответ я дать не мог и выбрал другой, тоже правдивый:

— Меня вдохновил процесс Бриса в Шарлотте. Я был восхищён его адвокатами и подумал, что судебная практика может стать интересным и стоящим делом.

Не помню, чтобы отец когда-нибудь отзывался об адвокатах хорошо. Теперь он просто слушал, будто совершенно не понимал, почему меня вдруг потянуло в эту профессию.

Я продолжил:

— И ещё я злюсь из-за того, что случилось с Брисом. Закон на каждом шагу обращался с ним по-свински.

— И ты собираешься всё изменить?

— Нет, всю систему мне не изменить, во всяком случае в одиночку. Но я хотя бы попробую что-то исправить. Таких, как Брис, много — пострадавших, нетрудоспособных, бедных, по уши в долгах. Ими помыкают.

— По-моему, у Бриса и так адвокатов предостаточно. И каждый, добавлю, хочет урвать свой кусок пирога.

— Это правда, но посмотри, в каком он положении. Дело не только в адвокатах, но и в законах. В законах, позволяющих страховой компании отказать в выплатах и выиграть спор. В законах, позволяющих работодателю уйти от исполнения решения суда. В законах, позволяющих больницам и врачам судиться из-за неоплаченных счетов, которые никто не в состоянии оплатить.

— Ну и работёнка тебе предстоит, а?

Мы оба нервно рассмеялись, но я знал, что он не скажет «нет». И не мог сказать. Я уже всё решил.

Я давно подозревал, что отец всегда чувствовал себя в ловушке. Его отец выбрал за него профессию, а значит, всю жизнь ему предстояло провести на лесоторговой базе. Если верить семейным рассказам, старик вмешался и в выбор отцом невесты. Если так, это было ещё одно неудачное решение. Я люблю родителей, но друг другу они не подходили.

— Я хочу попробовать, пап. Может, юриспруденция мне и не понравится. Говорят, большинству адвокатов она не нравится, но я всё-таки попробую.

— По мне, так ужас какой-то. Вижу этих типов в городе: тёмные костюмы, толстые портфели, снуют туда-сюда в суд, будто у них важнейшие дела. А на самом деле проверяют права на земельные участки да оформляют разводы без установления вины. И денег толком не зарабатывают.

Да, пап, но я не собираюсь работать юристом в этом городе. Ты стал бы моим первым — и самым требовательным — клиентом.

Я сказал:

— Юридический диплом открывает много дверей. Большие фирмы, маленькие, государственная служба, некоммерческие организации. Будет из чего выбирать.

Он кивнул и снова погрустнел, словно у него самого выбора никогда не было. Но жалеть его я не мог: ему всегда нравилось быть одним из деловых и общественных лидеров города. Ему нравилось его положение — как и моей матери.

— Где будешь учиться на юриста?

— Пока не решил. В Северной Каролине семь юридических школ, так что проблем быть не должно. К тому же диплом Дэвидсона даст мне преимущество. Подам заявления в несколько мест и посмотрю, что получится.

— Сколько это стоит?

Я рассмеялся и сказал:

— Скажу, когда узнаю. Зависит от того, куда примут. Одни государственные, другие частные.

— Старайся попасть в лучшую, Стю.

Он говорил уверенно, потому что деньги проблемой не станут. Его отцу пришлось бросить школу после восьмого класса и пойти работать на лесоторговую базу. Дед сам получил так мало образования, что высоко его ценил и настаивал, чтобы его дети поступали в колледжи. Он откладывал деньги и на образование внуков, в том числе моё.

— Какие планы на лето? — спросил отец.

— Меня здесь не будет, пап. Я подыскиваю пару стажировок в некоммерческих организациях, которые работают с малоимущими клиентами. Наверное, в Шарлотте или Роли.

Это был ещё один удар под дых. С двенадцати лет я каждое лето работал на лесоторговой базе и получал почасовую оплату наравне с остальными. В четырнадцать открыл первый банковский счёт, и отец подписал документы вместе со мной.

Но он и это воспринял достойно и сумел улыбнуться. Мне был двадцать один год, я поворачивал на новую дорогу, оставляя детские игры позади. Мы встали, пожали друг другу руки, а затем он обнял меня — что случалось редко.

— Я горжусь тобой, сынок.

— А я всегда гордился тобой.

— Задай им жару. Я всегда буду рядом.

— Знаю.

Когда я уезжал, глаза у меня были влажными. Я уже не был мальчишкой.

Слежка началась на третий день медового месяца, хотя молодожёны никак не могли об этом узнать. Да и с чего бы им что-то заподозрить? За свою пока недолгую и счастливую жизнь они не совершили ни одного тяжкого преступления, не нарушили ни одного договора, ни на кого не подавали в суд, да и на них никто не подавал, не вступали в подрывные организации, не обидели ни одного иностранного правительства, никого не оклеветали, слушались родителей, когда это было важно, а последние два года хранили друг другу верность во всех мыслимых отношениях. Они выросли в хороших семьях и получили достойное образование. Кого же они могли настолько рассердить или спровоцировать?

Наводку на них дал осведомитель из модного отеля на Левом берегу, где они остановились. За предательство он вскоре получит конверт, набитый евро, — сумму, равную его годовому заработку. Бо́льшую часть свободного времени он наблюдал за нескончаемым потоком туристов, которых притягивал Город света. Как правило американцы бронировали не меньше половины восьмидесяти номеров его отеля, и многие из них были молодожёнами. Он присматривал и за другими отелями.

Когда их имена попали в разработку, понадобилось меньше суток поисков в интернете, чтобы узнать о Поле и Челси больше, чем они могли себе представить. Впрочем, разве не этого они и добивались в мире беззастенчивого самовосхваления? На их пышную свадьбу, состоявшуюся несколькими днями ранее в Аннаполисе, собрались триста друзей и родственников. Десятки прекрасных фотографий рассказывали обо всём. Челси — стройная, загорелая, подтянутая и просто сияющая. Пол — в безукоризненно накрахмаленной белой морской форме, такой же стройный и загорелый, готовый принять командование. Оба наизусть читали сентиментальные сонеты, обещая друг другу вечную любовь, блаженство и множество детей. Пол даже прочёл неловкое стихотворение, от которого Челси расплакалась. Крупный план со слезами служил тому доказательством! Для своих подписчиков она ежедневно выкладывала расписание их медового месяца в Париже, по-видимому полагая, что они первая в истории пара, решившаяся на такое романтическое приключение.

Те, кто вёл слежку, разобрали всё по пунктам и составили план. Следовать за влюблёнными было легко: они заранее сообщали, куда направятся и как будут передвигаться, а оглянуться через плечо им даже не приходило в голову. Они видели только друг друга. Позади никого не было. После каждого увлекательного посещения Лувра, Эйфелевой башни, Нотр-Дама, Сакре-Кёр и прочих достопримечательностей появлялись всё новые фотографии, а наблюдатели сопоставляли их с маршрутом Челси. Молодожёны отличались пунктуальностью и хотели успеть как можно больше за восемь дней своей сказки.