Пока Нэш казался ей приятным, довольно молчаливым, но вдумчивым собеседником. Он редко ругался, и это ей нравилось. Когда она оказывалась среди других молодых сотрудников агентства, её часто удивляла грубость их речи. К счастью, она редко с ними виделась. Заводить дружбу было трудно, особенно поскольку работала она не в Лэнгли.

О политике и религии им говорить не стоило. Его музыкальные пристрастия склонялись к кантри, которое она терпеть не могла; ей же нравились джаз и опера, которых он никогда не слушал. И тут ей пришла идея. Надо же о чём-то говорить, пока они изображают влюблённых.

С самого начала обоим было очевидно: ничего даже отдалённо похожего на любовь не произойдёт. Поэтому они устроят собственный маленький книжный клуб на двоих. Первым выбирает Нэш — какую угодно книгу. Обсуждают её сколько хотят, потом выбирает Рэй Клэр. Жаловаться на выбор другого запрещено. Более того, одна из целей — заставить себя читать книги, которые в иных обстоятельствах даже не пришло бы в голову открыть. Клуб стартовал с трудом: Нэш выбрал «Богов и генералов», известный роман о битве при Геттисберге. Он нарочно взял его, чтобы посмотреть, выдержит ли она и дочитает ли до конца. Она дочитала с упорством, достойным восхищения, и у них состоялось несколько оживлённых разговоров о Гражданской войне.

Время от времени она шутила:

— А кто там победил?

Первой книгой Рэй Клэр стала «Маленькая барабанщица» Джона ле Карре, бывшего британского разведчика. Роман рассказывал о блестящей тайной операции израильтян, призванной остановить группу палестинских террористов, убивавших видных евреев в Европе. Стюарту книга так понравилась, что он сказал: подумывает сам стать тайным агентом.

— Нэш, ты уже им становишься. Только держись меня.

Они полюбили ле Карре и вместе проглотили его ранние романы. Закончив истории о знаменитом герое писателя, терзаемом сомнениями шпионе Джордже Смайли, они перешли к более поздним произведениям, которые понравились им меньше. Поскольку все счета оплачивались из бюджета операции, у них быстро вошло в привычку ужинать вне дома не реже двух раз в неделю, причём каждый раз в новом ресторане. Обоих вполне устраивало сидеть по разные стороны стола и говорить о книгах. Физического притяжения между ними не было — ничто их не сближало. Они редко прикасались друг к другу и никогда не держались за руки. Они ладили лишь на самом простом уровне, главным образом потому, что того требовала работа.

Рэй Клэр ясно дала понять: отношения у них платонические, но должны оставаться моногамными. Нельзя допустить, чтобы они оказались на фотографиях на свиданиях с другими. Нэш согласился и пообещал, что проблем не будет. Он был уверен: до декабря сумеет держать себя в руках. Хотя быстро обнаружил, что Вашингтон полон свободных тридцатилетних, которые ищут развлечений.

Вскоре подруги Рэй Клэр начали расспрашивать её о новом мужчине. Она старалась уклоняться от ответов, но было ясно, что что-то намечается. Однажды вечером сестра Стюарта позвонила и спросила о девушке на фотографиях.

Сплетни начинались. Стюарта направили в антимонопольное подразделение Мейн-Джастис. Его временным рабочим местом оказалась тесная кабинка в переполненном общем пространстве, где ютились ещё как минимум четверо молодых юристов. Большую часть первой недели он просидел в конференц-зале в подвале, проходя вводный инструктаж вместе с другими новичками. Он занимал столь низкую ступень в служебной иерархии, что не мог сосчитать всех начальников и руководителей над собой, и перестал пытаться. Его задача была одна: чтобы непосредственная начальница была довольна его работой, в чём бы она ни заключалась. Начальница держалась вежливо и ободряюще. Рэй Клэр заверила его, что путь свободен: ближайшие несколько месяцев ему предоставят большую свободу действий. Он рассчитывал исчезнуть прежде, чем его отсутствие заметят.

Если он переживёт операцию и вернётся целым, то, как уже решил, никогда не станет ещё одним бюрократом.

В подвале его дома располагался шикарный спортзал с тренером, бывшей университетской волейболисткой, которая сразу привлекла Нэша. Она была нарасхват, и вскоре он понял, что большинство мужчин-клиентов задерживаются там не только ради тренировок. Нэш и без того находился в прекрасной форме, но она заставляла его ещё больше работать с железом и повышать нагрузку. Он пробегал тридцать миль в неделю. Она хотела сорок. Он подумывал пригласить её выпить, но отказался от этой мысли. В очереди хватало других любителей спортзала.

Нэш предполагал, что за ним наблюдают те самые люди, на которых он работает. Стараясь мыслить как шпион, он воображал, что в квартире установлены «жучки», а за ним, вероятно, ведут наблюдение. Искать устройства он не стал. И подозревал, что приветливый сосед напротив неспроста так дружелюбен.

Проведя месяц в Вашингтоне и прочитав стопку романов ле Карре, он уже поглядывал в зеркало заднего вида и заглядывал за углы. С телефоном и интернетом обращался крайне осторожно. Всё оставляет след. Кто-нибудь может слушать.

К счастью, избиения прекратились. Умолкла визгливая музыка, которая почти оглушила его и сводила с ума. Выключили прожектор, часами направленный ему в лицо. Когда в комнате наконец воцарилась тишина и звон в ушах стал стихать, он смог уснуть. И спал.

Четыре дополнительные пытки водой, обещанные мучителем, остались позади — или, во всяком случае, так казалось. Они не принесли никаких сведений, которые могли бы кому-нибудь пригодиться. Пол тысячу раз кричал, что ничего не знает и ему нечего сказать. Многочасовое подвешивание за запястья искалечило руки и плечи: он больше не мог поднять руки выше головы. Раны от электрических зажимов, которые крепили к яичкам и через которые пропускали ток, покрылись корками, но кровотечение прекратилось. Хуже всего было именно это.

И постоянный голод — но, похоже, и он подходил к концу. В день, когда музыка смолкла и погас свет, его впервые покормили дважды. Утром дали миску жидкой каши с несколькими финиками и сливами, днём — щедрую порцию тёплого хлеба, масла и мягкого сыра. Ему выдали одежду: брюки, сандалии и рубашку; впервые за несколько месяцев он был одет. Он так похудел, что брюки сползали. Ремня не дали, хотя он попросил. Отвратительная клетка, которую какой-то извращённый ум придумал и построил для камеры пыток, снова висела на стене — рядом с другой такой же, предназначенной, как предполагал Пол, для новых жертв. Ему дали узкую раскладушку и остатки одеяла. В комнате теперь всегда было жарко и душно. Ему позволяли ходить по маленькой тюрьме и осматривать её, но через полчаса любопытство иссякло. Высоко от пола виднелись два наглухо закрашенных окна.

После трёх дней относительной свободы, более обильной еды и воды он начал нервничать. От прежнего шума и света по-прежнему болели голова и глаза, но боль понемногу отпускала.

Вошли Франко и Ниндзя и велели сесть за стол. На голову надели мешок.

— Руки держи внизу, — прорычал Франко.

Пора было снова поговорить с начальником. Дверь открылась и закрылась. По другую сторону стола заскрежетал стул.

После долгого молчания Набид произнёс:

— Вас переведут в другую камеру.

В темноте Пол пожал плечами.

— Ладно. А потом что? Чем всё это должно кончиться? Сколько мне сидеть в вашей… как вы это называете?

— Лагерь «Эхо».

— Точно. После Гуантанамо.

— Я пробыл там восемь лет. Потом меня без предупреждения, без объяснений выпустили. Среди ночи вывезли, доставили самолётом в Каир и бросили на улице без гроша. Восемь лет в ужасной тюрьме — ни за что. Мне даже обвинения ни в каком преступлении не предъявили.

— Где вы выучили английский?

— Почему американцы всегда задают этот вопрос? Потому что сами не говорят на других языках и не понимают, как это удаётся нам?

— Просто любопытно. Времени, чтобы придумать новые вопросы, у меня предостаточно.