Моя карьера в студенческом американском футболе закончилась там же, где и началась. На скамейке запасных. Под конец четвёртой четверти унылого и бессмысленного обряда под названием «Ежегодная весенняя игра», когда несколько десятков зрителей кутались в пледы, а пронизывающий мартовский ветер завывал и швырял им в лицо ледяную крупу, меня наконец осенило: что я здесь делаю? Что пытаюсь доказать? Кого обманываю? Зачем до сих пор лгу самому себе, будто люблю эту игру?

Я сидел в запасе! Даже на весенней игре! Да это и не была настоящая игра — скорее учебная схватка: тренеры прямо на поле орали на игроков, а квотербеки носили розовые майки, чтобы их никто не трогал. Бессмысленная трата времени.

Третий год подряд я, как говорится, протирал скамейку и почти не надеялся выйти на поле осенью. И ведь я не выкладывался по два-три часа в день ради команды из первой десятки национального рейтинга. Я был студентом-спортсменом Дэвидсонского колледжа — вуза первого дивизиона, где учились две тысячи человек и примерно столько же зрителей собиралось на домашние матчи против команд вроде Конкорда и Дикинсона.

Колледж я любил и когда-то любил футбол, но пора было оставить детские игры. Тренеры были хорошими людьми, я их уважал, однако их список игроков по позициям нередко ставил меня в тупик. По этому списку я, Стюарт Нэш, номер 54, числился вторым номером на позиции центрального лайнбекера — как и в прошлом году, когда весь сезон просидел на скамейке, ожидая, пока травмируется первый номер.

Именно это я и возненавидел в футболе: вечно ждёшь, когда кто-нибудь впереди тебя получит травму.

Я дрожал от холода, пытаясь согреться под тяжёлой накидкой; на спине красными буквами красовалось Davidson Wildcats. Вдруг я сказал: «Мне это надоело». И на этом всё закончилось. Я улыбнулся, повторил эти слова и почувствовал, будто с наплечников сняли огромный груз. Я смотрел свой последний матч с боковой линии.

Больше меня не будут унижать перестановки в списке состава, после которых я так и не поднимаюсь выше; хорошенькая студентка не спросит, на какой позиции я играю; какой-нибудь остряк из студенческого братства не поинтересуется, еду ли я в субботу на матч, прекрасно зная, что матч выездной и меня опять не включили в выездной состав. И больше не придётся обсуждать мою футбольную карьеру с отцом — достойным человеком, который всегда считал, что я мог бы играть чаще, если бы больше занимался с весами. Я был живым доказательством того, что часы в тренажёрном зале не прибавляют ногам скорости.

Неожиданно мне до смерти захотелось освободить шкафчик и стать обычным студентом. Большинство обычных студентов как раз проводили неделю на пляже, предаваясь всяческим безобразиям, — ещё один весенний ритуал, которому я всегда завидовал.

У нас был четвёртый даун, до первого дауна оставалось далеко. Наш квотербек третьего состава снова доказал, что любой его пас похож на подбитую утку, и мне пришлось выйти на поле со вторым составом спецкоманды на панте.

Я сбросил накидку и побежал, совершенно уверенный, что никто не смотрит на меня с хоть каким-то интересом. Отец за три года не пропустил ни одного настоящего матча, но ещё прошлой весной махнул рукой на этот тренировочный балаган.

Когда сообщу ему новость, скажу не «бросаю», а «завершаю карьеру». Разговора я ждал без радости, но твёрдо решил с ним покончить. Потом скажу тренеру; тот разыграет обычное представление с притворным разочарованием и прочим, но скучать по мне никто не станет.

Во всяком случае, выбегая на поле в последний раз, я боялся получить травму. Футбол — опасная игра, а когда играешь, стараясь не покалечиться, она становится ещё опаснее. Бросайся на противника как бешеный пёс, совершенно не заботясь о собственной шкуре, — и, как правило, всё обойдётся. Играешь с оглядкой — считай, перелом обеспечен. К счастью, наш пантер третьего состава был одарён примерно так же, как тот квотербек: он запорол удар и отправил мяч за боковую линию, откуда тот отскочил на трибуны и разминулся с ближайшим болельщиком футов на восемьдесят. Меня никто не тронул. Я трусцой вернулся к боковой линии, взглянул на табло и сказал себе: «Какая разница, какой счёт? Это же весенняя игра». Моей жалкой карьере оставалось две минуты.

Снова укрывшись накидкой, я следил за секундомером и беззвучно отсчитывал: пять — четыре — три — два — один, а потом поспешил с поля. В раздевалке царило ликование: девяносто пять игроков мылись, перебрасывались шуточками и праздновали конец трёхнедельного марафона, который никому не понравился. Но радость их продлится недолго: уже в понедельник они вернутся в тренажёрный зал — по два часа в день, пять дней в неделю, — плюс тренировки на скорость (мне они никогда не помогали) и всевозможные упражнения на выносливость. И один из пятнадцати тренеров (кому вообще нужны пятнадцать тренеров?) всё лето будет следить за их формой, чтобы в августе они вернулись в превосходном состоянии.

Неудивительно, что, опустошив шкафчик и уехав, я чувствовал себя таким свободным.

Те, кто отвечал в команде за экипировку, неофициально ещё и организовывали вечеринки футболистов и собирались устроить очередной разгул: в конце концов, был субботний вечер, а весенний футбол закончился. Бочонки пива, чирлидерши и те немногие другие девушки, которые оставались в городе, а не уехали во Флориду. Согнать народ на футбольную вечеринку было легко: студентов, желавших потусоваться со спортсменами, всегда хватало. Даже в Дэвидсоне, колледже с серьёзными академическими требованиями, спортсмены были королями. Во всяком случае, некоторые. После темноты мы собрались в сарае для вечеринок на ферме бывшего игрока, который неплохо заработал, но продолжал жить воспоминаниями о славе на поле. Ему было около пятидесяти — из тех вечных Питеров Пэнов, что отказываются взрослеть и по-прежнему считают студенток частью своей игры.

Колледжский диджей ставил хиты восьмидесятых; пиво лилось рекой, начались танцы. В Дэвидсоне почти все усердно учились, а уж когда приходила пора гулять, веселье быстро выходило из берегов. В воскресенье мы приходили в себя. В понедельник почти никто не прогуливал занятия.

Я уже чувствовал себя чужим и гадал, будут ли меня звать на такие же вечеринки в следующем сезоне. Да и хотел ли я, чтобы звали? Пора взрослеть.

Мой родной Конрой находился в часе езды к западу от Дэвидсона, в маленьком сельском округе, который из последних сил пытался удержаться на плаву. Я там родился и вырос, как и мой отец, и оба деда. Никто из них не уехал — главным образом потому, что им принадлежали большие участки земли, поросшие лиственными деревьями: дубами, вязами, красными клёнами, берёзами и ликвидамбарами. Я вырос в лесоторговом деле, но продолжать семейную традицию не собирался, хотя родные пока не знали об этом неприятном для них решении. Нас всегда считали богачами; наверное, у нас и правда было больше, чем у большинства жителей Конроя, только само по себе это мало о чём говорило. У нас были земля, история, традиции, положение в обществе — но много ли всё это стоило, если в банке денег почти не было? Старое определение «богатые землёй, бедные наличными» подходило нашей семье как нельзя лучше. Возможно, два поколения назад деньги водились, когда «Нэш Ламбер» вовсю продавала древесину процветавшей мебельной промышленности штата. Но те времена прошли.

В Конрой я прокрался теми же просёлочными дорогами, которыми ездил ещё школьником — когда уединялся в машине с девушками и пил с приятелями запретное пиво. Как всегда, я ожидал, что кто-нибудь узнает мою машину, расскажет кому-то ещё, и вскоре мать уже будет знать, что меня видели в городе, но я ей не позвонил и домой не заехал. Домой мне не хотелось. Причины были сложными. Такими и остаются.

С отцом я собирался поговорить позже.