Я замерла.

— Что?

— У меня не было и нет никого, кто интересовал бы меня так, как ты.

Сердце сделало какой-то совершенно неприличный кульбит.

— Даже бывшая жена?

Вопрос вырвался сам.

Вот ведь дура.

Но Демид, к счастью, не отшатнулся от моей откровенной тяги позориться дальше.

Только взгляд его чуть потемнел.

— Бывшая жена была ошибкой, в которую я пытался поверить, — сказал он тихо. — Ты — женщина, в которую я уже верю.

Ну всё.

Всё.

Я официально больше не отвечала за своё лицо, дыхание и остатки иронии.

Потому что так нельзя.

Нельзя говорить подобное женщине, у которой и без того внутри уже почти капитуляция.

— Вы специально? — шепнула я.

— Что?

— Уничтожаете мою нервную систему.

— Нет. Я просто говорю правду.

— Она у вас слишком... эффективная.

— Я руководитель. Привычка.

На этом месте я всё-таки фыркнула.

Слава богу. Хоть что-то во мне ещё держалось.

— Значит так, — сказала я, стараясь вернуть себе остатки контроля. — Во-первых, я не люблю Светку. Во-вторых, если она вам строит глазки, это ваши проблемы. В-третьих, я не ревновала. Я... уточняла.

— Конечно.

— И не надо этим тоном!

— Каким?

— Тем самым, после которого мне хочется вас то ли укусить, то ли поцеловать.

Повисла тишина.

Господи.

Я сказала это вслух.

Я. Сказала. Это. Вслух.

Можно мне теперь провалиться прямо под линолеум? Желательно без свидетелей и с последующим стиранием памяти всем присутствующим.

Демид смотрел на меня так, будто его сейчас тоже немного ударило.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Нет.

— Варя.

— Нет!

— Хорошо. Тогда я сам выберу второй вариант.

Я даже возмутиться толком не успела.

Потому что он склонился и поцеловал меня.

Прямо в кабинете.

Средь бела дня.

У двери.

Там, где в любой момент могли постучать.

И это было так неправильно, что меня моментально повело.

Потому что запретное всегда бьёт сильнее.

А если тебя целует мужчина, который уже успел стать твоей личной катастрофой, — так и вовсе.

На этот раз это был не осторожный вопрос, как у мамы дома.

Это был ответ.

На ревность.

На взаимность.

На то, что между нами уже поздно было делать вид, будто ничего нет.

Я сама потянулась к нему ближе, и в ту же секунду где-то по ту сторону двери раздался стук.

Резкий.

Официальный.

У меня душа выскочила куда-то в район туфель.

Я шарахнулась назад.

— Всё! Всё! Всё! — зашептала я в панике. — Мы умерли. Мы оба умерли. Репутационно. Социально. Вообще.

Демид, тяжело дыша, прикрыл глаза и пробормотал что-то явно не для протокола.

Стук повторился.

— Демид Андреевич, к вам можно? — донёсся из-за двери голос Лиды.

Я прижала ладонь к пылающим щекам.

— Я больше никогда не выйду из этого кабинета.

— Неправда, — хрипло сказал он. — Выйдешь. И очень красивая.

— Не надо быть таким спокойным! У меня сейчас сердце в обмороке!

Он посмотрел на меня с совершенно неприличным теплом.

А потом громко ответил:

— Минуту.

И я поняла, что мой спокойный бухгалтерский ад официально закончился.

---

Глава 26. Демид

Глава 26. Демид

Есть вещи, которые мужчина запоминает телом.

Даже если разум требует вернуться к делам, к документам, к расписанию, к любым важным и срочным задачам.

Например, вкус женщины, которая только что призналась, что хочет тебя поцеловать.

Пусть и случайно.

Пусть и в порыве раздражения.

Пусть после этого едва не умерла от смущения.

Я открыл дверь Лиде только после того, как Варя успела отойти к окну и сделать вид, что изучает городскую панораму с выражением лица “меня здесь вообще нет”.

Получалось у неё, надо признать, неидеально.

Щёки ещё горели.

Губы тоже.

И если бы Лида не была образцом профессиональной слепоты, нас обоих можно было бы прямо сейчас выносить в корпоративные легенды.

— Да? — сказал я, принимая у секретаря папку.

Лида взглянула на меня.

Потом куда-то поверх моего плеча.

И, к её чести, ничем не выдала, что видит слишком многое.

— Подписи по “Граниту”, — отрапортовала она. — И к вам через двадцать минут совет директоров.

— Хорошо.

— И ещё... — на секунду замялась. — К вам записалась Елизавета Аркадьевна. Говорит, вопрос личный и срочный.

Меня словно обдало холодной водой.

Елизавета.

Бывшая жена.

Как не вовремя.

Как очень, очень не вовремя.

— Я не назначал ей встречи, — сказал я резко.

— Она сказала, что подождёт.

Конечно.

Она всегда умела ждать ровно до того момента, когда это начинало разрушать чужие планы.

— Пусть ждёт внизу, — ответил я. — Я сам решу, когда её принять.

— Поняла.

Когда дверь закрылась, я обернулся.

Варя уже не смотрела в окно.

Она смотрела на меня.

И по её глазам я понял: имя она услышала.

— Бывшая жена? — спросила она тихо.

Я кивнул.

Лицо у неё стало совершенно непроницаемым.

Плохой знак.

Очень.

Потому что женщина, которая только что целовалась с тобой, а через минуту надевает лицо “мне всё равно” — это женщина, которой резко стало небезразлично слишком много.

— Я могу идти? — спросила Варя.

Не “кто это”.

Не “что ей нужно”.

Не “вы будете говорить”.

Только вежливое, слишком ровное “я могу идти”.

Я почувствовал раздражение. Не на неё. На ситуацию. На Елизавету. На прошлое, которое так не вовремя решило напомнить о себе именно сейчас.

— Можешь, — сказал я. А потом добавил: — Но вечером мы увидимся.

— Не уверена.

— Варя.

— У вас личный срочный вопрос, Демид Андреевич, — ответила она уже официальным тоном. — Думаю, вам будет не до меня.

И вот эта её “не до меня” ударила неприятно.

Потому что было до неё.

Очень.

И всегда теперь, похоже, будет.

Я подошёл ближе.

— Посмотри на меня.

Она не хотела.

Видно было.

Но посмотрела.

— Что бы ни хотела от меня бывшая жена, это не отменяет того, что между нами.

У Вари дёрнулись ресницы.

— А между нами уже что-то официально есть?

Хороший вопрос.

Правильный.

И своевременный до жестокости.

— Есть, — сказал я.

Она смотрела молча.

Ждала продолжения.

Пришлось говорить совсем честно:

— Есть женщина, которую я хочу видеть рядом. И есть моё прошлое, которое я не собираюсь тащить в настоящее.

Её лицо чуть смягчилось.

Совсем немного.

Но мне хватило.

— Я не люблю бывших, — призналась она вдруг.

— Я тоже.

— Они всегда приходят не вовремя.

— Согласен.

Варя отвела взгляд.

— Всё равно неприятно.

— Я знаю.

— И мне не нравится, что мне неприятно.

Я почти улыбнулся.

— Это и называется живая реакция.

Она покачала головой.

— Нет. Это называется: “Поздравляю, Орлова, ты уже достаточно влипла, чтобы тебя коробило от чужого имени”.

Я протянул руку и взял её пальцы в свои.

Коротко. Крепко.

— Да, — сказал я. — И меня это радует.

Она закатила глаза.

— Самовлюблённый.

— Только в одном конкретном вопросе.

— Во мне?

— В нас.

И вот после этого Варя выдохнула так, будто хотела сопротивляться дольше, но уже понимала — поздно.

— Идите к своей... Елизавете, — пробормотала она. — А то ещё подумает, что я вас тут к батарее пристегнула.

— Ты бы справилась.

— Ещё как.

— Вечером?

Она помолчала.

Потом всё-таки кивнула.

— Если вы переживёте своё прошлое без новых глупостей.

— Переживу.

— И не позволите ей сесть себе на голову.

— Уже нет.

Варя посмотрела на меня очень внимательно.