— Добрый вечер, — сказал я первым.

— Уже интересный, — спокойно ответила она и перевела взгляд на дочь. — Варя, познакомишь?

Варя стояла рядом, напряжённая так, будто внутри у неё была натянута струна.

— Мам, это Демид Андреевич, — произнесла она. — Мой... начальник.

Пауза после слова “мой” была заметной. Не только мне.

Паша, разумеется, тоже это заметил.

— Начальник? — протянул он с неприятной усмешкой. — Быстро ты утешилась.

Я не люблю мужчин, которые говорят женщине гадости на территории её семьи. Это особый сорт дешёвого хамства. Как прийти в чистый дом в грязной обуви и удивляться, почему на тебя смотрят с отвращением.

Но Варвара опередила меня.

— А ты быстро освоился, — сказала она ледяным тоном. — Ещё чай не остыл, а ты уже начал вести себя, как мусор.

Её мать тихо кашлянула в кулак, пряча то ли смех, то ли гордость.

Мне нравилось в ней всё больше.

— Я пришёл поговорить, — процедил бывший.

— А я нет, — отрезала Варя. — Поэтому либо ты говоришь быстро, либо уходишь ещё быстрее.

Я стоял молча.

Не вмешивался. Пока.

Её мать, однако, продолжала наблюдать за всеми сразу. И судя по тому, как спокойно она взяла чайник и снова поставила его на стол, скандалы в доме её не пугали. Не женщина — генерал домашнего фронта.

— Так, — сказала она вдруг. — Раз уж все уже тут, предлагаю не устраивать балаган в прихожей. Варя, снимай пальто. Демид Андреевич, проходите. А ты, Павел, если уж пришёл с тортом, то хотя бы сиди ровно и не позорься.

Я едва сдержал улыбку.

Варя бросила на мать обречённый взгляд человека, который понимает: всё, капкан захлопнулся. Сейчас никто никого не отпустит, пока не досмотрит до конца.

Мы прошли на кухню.

Я сел чуть в стороне, чтобы не нависать. Паша — напротив Варвары. Её мать — во главе стола, как судья, который не просил у жизни этой должности, но давно с ней смирился.

— Ну, — сказала она, подвинув к Паше тарелку с нарезанным тортом. — Говори. Только коротко. Я на ночь глупости плохо перевариваю.

Возможно, я начал влюбляться не только в дочь.

Паша прокашлялся, бросил на меня быстрый взгляд, словно я мешал ему одним фактом существования, и начал:

— Варя, я ошибся.

Варя молчала.

— То, что ты видела... это было глупо.

— Нет, — спокойно сказала она. — Это было на диване.

Её мать опустила глаза в чашку.

Я тоже, пожалуй, слишком внимательно посмотрел на чай.

— Варя, ну зачем ты...

— А как? Красивее назвать? Художественной гимнастикой?

Паша вспыхнул.

Я отметил: при всём внешнем лоске этот мужчина очень быстро терял самообладание. Неудивительно, что рядом с ним Варвара только ожесточалась.

— Я пришёл не ругаться, — процедил он. — Я понял, что люблю тебя.

Вот тут я поднял взгляд.

А Варвара даже не моргнула.

— Поздравляю, — сказала она. — Позднее развитие тоже развитие.

Её мать всё-таки фыркнула.

Паша сжал зубы.

— Ты всё превращаешь в цирк.

— Нет, Павел, — неожиданно мягко, но очень твёрдо сказала мать Варвары. — Это ты превратил мою дочь в женщину, которая после твоих выкрутасов ещё и вынуждена слушать, как ты изображаешь трагедию. Так что аккуратнее с формулировками.

Я посмотрел на неё с уважением.

Сильная.

Теперь понятно, в кого Варя.

Бывший запнулся, явно не ожидая, что и мать не станет его покрывать. Видимо, рассчитывал на стандартное старшее женское “ну всякое бывает”.

Не повезло.

— Я правда хочу всё исправить, — сказал он уже тише.

Варя посмотрела на него долго. Устало. Без тепла. И я вдруг понял: всё. Не любит. Не колеблется. Не держится. Там уже пепел. Боль ещё есть, а любви нет.

И почему-то это принесло мне настолько примитивное мужское облегчение, что стало почти стыдно за себя.

— Нечего исправлять, Паш, — сказала она наконец. — Ты не сломал чашку. Ты показал, какой ты есть. И спасибо за это. Правда. Лучше до свадьбы, чем после троих детей и ипотеки.

Троих детей.

Я зацепился за эту фразу почему-то острее, чем за остальные. Потому что она была не про него. Про её мечту. Про ту жизнь, которую она себе рисовала.

И этот идиот её не стоил.

— Значит, это всё? — спросил он глухо.

— Всё, — ответила Варя. — Очень давно всё.

Тишина после этого была окончательной.

Даже он, кажется, понял.

Поднялся.

Посмотрел на неё.

Потом на меня.

— Удачи, — бросил мне.

Как будто это была дуэль.

Как будто он имел право хоть на какой-то мужской финальный жест.

Я ничего не ответил.

Не из благородства.

Просто не хотел пачкать вечер ещё и своей реакцией на пустое место.

Когда за ним закрылась дверь, Варвара закрыла глаза и выдохнула так, будто держала на плечах не разговор, а шкаф.

Её мать молча поднялась и поставила передо мной чистую чашку.

— Ну что ж, Демид Андреевич, — сказала она спокойно. — Теперь, может, вы объясните, почему привезли мою дочь домой с лицом женщины, которая за один день пережила три серии, развод и конец света?

Я посмотрел на Варю.

Она посмотрела на меня.

И я понял: вечер ещё даже не думает заканчиваться.

---

Глава 17. Варя

Глава 17. Варя

Есть матери, которые при виде мужчины рядом с дочерью начинают кокетничать, метаться, предлагать пироги и строить свадебные арки в голове.

Моя мать была лучше.

Она сначала выгоняла мусор.

Потом включала следствие.

Я сидела за кухонным столом и чувствовала себя так, будто после марафона меня зачем-то записали ещё и на бокс. Сил не было ни на что. Ни на злость. Ни на стыд. Ни на попытку контролировать этот цирк.

А мама, наоборот, только набирала обороты.

Паша ушёл, оставив после себя запах мужского одеколона и ощущение, будто кто-то пытался вернуть в дом старую треснувшую вазу, которая никому уже не нужна, кроме его собственного самолюбия.

Демид сидел спокойно.

Слишком спокойно.

В его спокойствии уже не было прежней начальственной жёсткости. Сейчас он выглядел как мужчина, который сознательно держит себя в руках, потому что понимает: одно неверное движение — и женщина рядом закроется.

И почему это я замечала вообще всё?

— Мам, — простонала я. — Давай не сейчас.

— Почему не сейчас? — удивилась мама, наливая Демиду чай так, будто он уже третий год наш семейный знакомый. — Потом ты сбежишь, спрячешься в квартире и будешь мне по телефону выдавать отредактированную версию. А я хочу живую.

— Я не сериал.

— Неправда. Последние два дня у тебя очень даже сюжетные.

Демид кашлянул в чашку, пряча улыбку.

Предатель.

Я уставилась на него.

— Вам смешно?

— Немного, — признался он.

— Замечательно. Я рада, что хоть кому-то.

— Не ворчи, — велела мама. — Мужчина, между прочим, тебя привёз. Не бросил. Сидит прилично. Глаза честные.

— Мам, ты сейчас что, проводишь экспресс-экспертизу?

— Конечно. А как иначе? Мне ж надо понимать, кого ты домой водишь.

Я зажмурилась.

— Я никого не вожу!

— А он как сюда попал? Материализовался?

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что вот что ей ответишь?

“Мама, он богатый, упрямый, слишком красивый мужчина с замашками захватчика, который сначала хотел на мне формально жениться, потом начал ухаживать, приревновал меня к бывшему и теперь сидит на твоей кухне так, будто уже пережил со мной три совместных кризиса?”

Такое даже вслух звучало как болезнь.

— Мы просто... встретились, — выдала я жалко.

Мама посмотрела на меня так, будто я в шесть лет пыталась соврать, что варенье с пальцев съела кошка, которой у нас не было.

— Ага. И взгляд у тебя такой же “просто”, как у человека перед прыжком с моста.

Демид поставил чашку на стол.

— Ваша дочь имеет право ничего не объяснять, — сказал он спокойно.