— Тогда не делай этого.

Он подходит вплотную, прижимаясь губами к моему лбу.

— Это единственный выход.

В отчаянии вцепляюсь в его рубашку.

— Пожалуйста, не...

Призрак целует меня жадно и быстро, словно это всё, на что у него ещё остались силы. Затем отстраняется, и в его глазах блестит что-то, что я едва не принимаю за страх. Но это вина. Потому что этот поцелуй не просто проявление чувств.

Это отвлекающий манёвр.

Бенедетто уже вводит иглу ему под кожу. Призрак никак не реагирует. Даже не морщится. Просто снова целует меня. Даже когда я пытаюсь оттолкнуть его.

— Отсчёт пошёл, — говорит Бенедетто, вытаскивая иглу.

Призрак отрывается от моих губ.

— Уведи её отсюда.

Бенедетто кивает и хватает меня за предплечье.

Я пытаюсь вырваться, но безуспешно.

— Не смей меня трогать.

— Женева...

— Нет! — я отдёргиваю руку, пытаясь сбросить ладонь с моего плеча. — Ты знал. Ты помог Призраку всё спланировать. Ты помог ему лгать мне.

— Я уже сказал: это был не мой секрет, — цедит сквозь зубы Бенедетто. — И прямо сейчас твои крики его не остановят.

Мой взгляд резко устремляется к Призраку, который уже поднялся на несколько ступеней.

— Призрак! — кричу я ему вслед. — Если ты это сделаешь, клянусь… клянусь, я никогда тебя не прощу!

Он останавливается. Всего на секунду. Его рука сжимает перила, костяшки пальцев белеют, плечи вздымаются и опускаются, словно он заставляет себя дышать.

Он не оборачивается. Не произносит ни слова. Просто продолжает подниматься.

Навстречу смерти.

— Нет, — шепчу я сорвавшимся голосом.

Бенедетто подходит ближе, не ослабляя хватки.

— Он делает это не потому, что хочет тебя оставить. Он делает это, чтобы остаться с тобой.

— Мне плевать, — выдавливаю я сквозь рыдания. — Я хочу, чтобы он вернулся.

— Женева, — мягко произносит Бенедетто. — Он доверил мне довести дело до конца. И доверился тому, что ты поймешь.

Я закрываю глаза. А затем отворачиваюсь, и мое сердце разлетается вдребезги с каждым шагом, отдаляющим меня от единственного мужчины, которого я когда-либо любила.

Это было не прощание. Это была игра ва-банк.

И если он не выиграет... видит Бог, я никогда его не прощу.

Или себя за то, что не предвидела этого.

Я не могу сидеть на месте.

Поэтому я мечусь по квартире, как зверь в клетке, каждые несколько шагов нервно смахивая слезы, которые никак не перестают течь. Ноги гудят, я в одном мгновении от того, чтобы отключиться от изнеможения, но мне плевать. В моей голове до сих пор звучит его голос:

Ты не можешь прожить свою жизнь с призраком, Женева.

— Он сказал, что это был единственный выход, — бормочет Сара, сидя на диване со скрещенными ногами и обнимая диванную подушку, словно та способна впитать исходящее от меня напряжение.

Я резко разворачиваюсь, грудь тяжело вздымается.

— Не защищай Призрака. Не смей, блядь.

— Я не защищаю, — быстро говорит она, поднимая руки. — Я просто… пытаюсь понять.

— Вот и не пытайся. — Голос ломается, и я ненавижу то, как жалко это звучит. — Ты не сможешь понять, пока человек, которого ты любишь, не инсценирует собственную смерть и не оставит тебя на чертовом пляже, а между вами не останется ничего, кроме лжи и шприца.

Она морщится, но молчит.

— Я сказала ему, — шепчу я, сжимая кулаки. — Я сказала ему, что не смогу потерять его так же, как потеряла родителей. А он всё равно это сделал. Всё равно, блядь, сделал.

Сара медленно поднимается и подходит ко мне осторожно, словно к бешеному животному, готовому ее цапнуть.

— Но ведь он не умрет?

— Он мог умереть! — Горло жжет от слез. — Я смотрела, как он поднимался по той лестнице, зная, что он может не вернуться.

Я опускаюсь на колени — слишком устала, чтобы стоять, слишком разбита, чтобы перестать дрожать.

— Я даже не смогла быть рядом с ним, подержать его за руку, когда это случилось.

Сара опускается рядом и обнимает меня за плеча.

— Тебе не обязательно прощать его прямо сейчас. Тебе нужно просто дышать.

Но я не могу.

Потому что каждый вдох ощущается как предательство. Каждый удар сердца кажется ложью.

Он сказал, что вернется.

Так почему же кажется, что он все равно умер?

Руки Сары сжимаются крепче — надежные и теплые, но от этого холод внутри становится только острее. Словно ее утешение делает всё реальным.

— Он всё спланировал, — шепчу я, уткнувшись ей в плечо. — Всё до последней детали. Шприц. Расчёт времени. Вывоз. Он знал, что это со мной сделает.

— Он сделал это, потому что любит тебя, — мягко говорит она.

Я резко вырываюсь из её объятий и сажусь на пятки, чувствуя, как глаза всё ещё жжёт от слёз.

— Нет. Он принял решение за нас обоих.

Сара внимательно смотрит на меня.

— И что бы ты сделала, Жен? Если бы он сказал тебе заранее?

— Не знаю. — Признание слетает с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. — Умоляла бы этого не делать. Пыталась бы его остановить.

— Но ты бы отпустила его?

— Ни за что, блядь.

Сара медленно выдыхает, словно именно этого она от меня и ждала. Признания.

— Вот почему он тебе не сказал, — мягко произносит она. — Потому что знал: ты никогда его не отпустишь, даже если это единственный способ обрести совместное будущее.

Я резко встаю, подхожу к кухонному гарнитуру и прижимаю ладони к холодному мрамору.

— Это несправедливо. Он принимает решение, идёт на риск, а мне остаётся разбираться с последствиями. Жить дальше, даже если он умрёт.

— Жен…

Я разворачиваюсь.

— И теперь я должна просто сидеть здесь и ждать? И делать вид, будто он меня не обманул, хотя правда — это всё, чего я от него хотела?

Сара медленно поднимается.

— Никто не просит тебя притворяться. Меньше всего — он сам.

— И что, черт возьми, я должна делать, Сара? Вязать? Печь печенье? Писать в дневнике, пока Призрак лежит в каком-то подвале с остановившимся сердцем и свидетельством о смерти на его имя?

Она подходит ближе, голос звучит тихо:

— Ты должна выстоять. Так же, как и он. Даже если ты не была согласна с тем, как всё это должно произойти.

Я сжимаю челюсть, глаза щиплет от слёз.

— Он должен был мне довериться.

— Думаю, он доверился, — тихо говорит она. — Но иногда любовь выглядит не как доверие. Иногда она выглядит как отчаяние.

Разговор прерывает стук. Звук не панический и не громкий, но его достаточно, чтобы пробрать меня до костей.

Я замираю. Лёгкие будто перестают работать, тело отказывается двигаться. Потому что часть меня боится, что это он. Но ещё сильнее я боюсь, что это не он.

Сара смотрит на меня, ожидая, что я что-нибудь сделаю. Но я не могу. Ноги не слушаются. Сердце колотится так громко, что, уверена, тот, кто стоит за дверью, слышит его.

Поэтому она идет сама. Тихо. Осторожно. Выглядывает в глазок, а затем издает короткий, ошеломленный выдох.

— Жен, это Бенедетто.

Горло сжимается. Я по-прежнему не двигаюсь.

Дрожащими руками она отпирает замки и открывает дверь. Бенедетто заполняет собой дверной проём, лицо бесстрастное, взгляд жёстче, чем я когда-либо видела. А на нём, едва стоящий на ногах и тяжело дышащий, почти висит Призрак.

Он выглядит как труп. Бледный, покрытый потом, губы все еще сохраняют слабый синеватый оттенок. Но его глаза полны жизни. И они устремлены на меня.

— Ему нужно было увидеть тебя, — голос Бенедетто звучит отрывисто, напряжённый от тяжести Призрака, который почти висит на нём. — Он не стал ждать.

Разумеется, не стал. В этом весь он.

Призрак не знает, что такое терпение, когда дело касается меня. Не тогда, когда считает, что даже секунда врозь — это слишком долго. Он мог бы отлежаться в укрытии. Мог дать своему телу время, необходимое для восстановления. Но нет.