— Ты та, кто больше не одинока.

Я моргаю, застигнутая врасплох искренностью в его голосе. Сердце быстро бьется в груди, и от переполняющих меня эмоций становится больно. Он обращается к раненому ребенку внутри меня, к той девочке, которая чувствовала себя брошенной и одинокой. И к женщине, которая наконец-то ощущает связь с чем-то помимо боли и страданий. К той, что связана с ним.

Призрак с шумом выдыхает, качая головой, словно сам не верит в то, что собирается сказать.

— Эти отношения между нами? Они отличаются от того, что есть у других пар.

Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд, уставившись в иллюминатор самолета, притворяясь, будто это размытые очертания города внизу заставляют меня чувствовать себя уязвимой. Но Призрак не позволяет мне спрятаться.

Его пальцы скользят вверх по моей руке, через плечо, пока он не ложится ладонью мне на щеку, поворачивая обратно к себе.

— Я знаю, каково это, — бормочет он. — Быть одиноким так долго, что уже не умеешь по-другому.

Я закрываю глаза, чувствуя, как бешено колотится пульс в горле.

— Я здесь. — Теперь его слова звучат мягче, в них сквозит нечто благоговейное. — И я никуда не уйду.

Я открываю глаза, встречаясь с ним взглядом. Призрак удерживает меня, крепко прижимая пальцы к моей коже, его лицо непроницаемо, если не считать затаенной напряженности во взгляде.

— Ты можешь позволить себе полюбить это, Женева. Можешь позволить себе полюбить меня.

Воздух между нами сгущается, заряженный чем-то большим, чем просто влечение. Чем-то более глубоким и необратимым.

Призрак смотрит на меня, терпеливый, но не безучастный. Его пальцы остаются на месте, удерживая меня за подбородок, словно он берет меня на слабо, заставляя сделать этот последний шаг. Но я всё еще боюсь того, что он заставляет меня чувствовать.

Я поднимаю руку, провожу пальцами по линии его челюсти, а затем зарываюсь ими в волосы на затылке, притягивая ближе, пока между нашими губами не остается меньше вдоха. Его пульс бьется под моими подушечками пальцев в такт моему собственному бешеному ритму.

Мои губы впиваются в его, и в ту же секунду Призрак стонет, издавая глубокий, хриплый звук, от которого по моей спине пробегает дрожь. Его пальцы крепче сжимают мои волосы, а другая рука обхватывает меня за талию, притягивая к себе на колени, словно он не способен вынести даже малейшего расстояния между нами.

Поцелуй обжигающий, в нем нет ничего мягкого или осторожного. На вкус он как контроль и безрассудство, как всё то, чего я не должна бы хотеть, но хочу.

Призрак отстраняется первым, его дыхание сбилось, лоб прижат к моему.

— Тебе, блядь, не сбежать от этого. — Его пальцы сжимают мою талию. — Слышишь меня?

Я сглатываю и коротко киваю.

Его губы снова касаются моих, на этот раз мягче.

— Скажи это.

Я вцепляюсь в него крепче, ногти впиваются в кожу.

— Я не сбегу.

Что-то неуловимо меняется в его лице.

— Хорошая девочка, — бормочет он.

Призрак не дает мне времени на раздумья. Не оставляет пространства для сомнений. Он завладевает моими губами в таком глубоком, таком всепоглощающем поцелуе, что я готова поклясться, что чувствую, как распадаюсь на части.

Он целует меня так, словно я принадлежу ему. Словно всегда принадлежала.

Низкое рычание вибрирует в его груди, когда он двигается подо мной; его руки скользят вниз по моей спине, прижимая меня еще плотнее. Мои пальцы вплетаются в его волосы, тянут, отчаянно требуя большего. И блядь, он дает мне это.

Его зубы царапают мою нижнюю губу, а затем он прикусывает ее — ровно настолько, чтобы стало больно и волна жара ударила прямо в киску. Я стону ему в рот, и он пользуется этим моментом, проталкивая язык сквозь мои губы и углубляя поцелуй с голодом, граничащим с безумием.

Он забирается руками мне под блузку; шершавые ладони выжигают клеймо на коже, воспламеняя каждое нервное окончание, которого он касается. Мое тело инстинктивно выгибается, вжимаясь в него, требуя большего. Призрак подчиняется: спускается губами по моему горлу, посасывая, кусая, оставляя отметины, которые ощущаются как право собственности.

Я выдыхаю его имя, и он стонет, с таким голодом, что у меня кружится голова.

— Ты мне нужен, — шепчу охрипшим голосом. — Призрак...

Он заглушает меня новым, жёстким поцелуем, крепко обхватывая меня за бёдра и притягивая к себе, давая мне почувствовать, насколько сильно он тоже во мне нуждается.

— Я весь, блядь, твой, — рычит он мне в губы. — Всегда.

Необузданная сила его голоса разрушает что-то внутри меня. Ломает каждую стену, каждую последнюю линию защиты, за которую я пыталась цепляться. Потому что то, что происходит между нами, — это не какая-то мимолетная, безрассудная слабость. Это потребность. Это связь. Это всё.

Я обхватываю его лицо, заставляя встретиться со мной взглядом. Его дикие глаза пылают желанием, преданностью. Любовью.

Безумной, но неоспоримой.

Я целую его, вкладывая в этот поцелуй всю силу своей отчаянной потребности в нём. Призрак поглощает меня, его губы властно накрывают мои, словно он навсегда оставляет свой след в самой моей сущности. И, возможно, так и есть. Возможно, он уже это сделал. Потому что я больше не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Эта мысль должна бы приводить меня в ужас. Должна бы заставить меня слететь с катушек, судорожно хвататься за стены, за которые я держалась раньше — те самые, что сохраняли меня в безопасности. И в одиночестве.

Но их больше не существует. Не с ним. Не тогда, когда он прикасается ко мне так, словно боится, что я исчезну. Словно я принадлежу ему. Словно он любит меня больше жизни.

Правда бьет наотмашь, проникает в кости, обвивается вокруг ребер так туго, что я больше не могу ее отрицать.

Я тоже его люблю.

За то, как он притягивает меня к себе, за то, как смотрит на меня, за то, как заставляет меня чувствовать себя кем-то большим, чем просто осколками женщины, оставшимися после трагедии. Я люблю его за всё это.

Но я не произношу этого вслух.

Не могу.

Потому что, произнеся это вслух, я сделаю всё реальным. Признав это, я признаю и то, что мне есть что терять, что у меня можно что-то отнять.

А я не знаю, переживу ли это.

Поэтому вместо этого я просто позволяю ему целовать меня. Позволяю ему поглотить меня. Позволяю ему владеть мной во всех смыслах, не требующих слов.

И когда он шепчет мое имя, как молитву, касаясь моих губ, я надеюсь, что он всё понимает.

Надеюсь, что он чувствует.

Потому что прямо сейчас это единственный доступный мне способ сказать ему о своих чувствах. Единственный известный мне способ любить его.

Пальцы Призрака крепче сжимаются на моей талии, когда я подвигаюсь ближе, усаживаясь на него верхом в кресле под непрерывный гул частного джета. Он скользит руками вверх по моим бедрам, жар его прикосновений прожигает тонкую ткань моего платья.

— Женева, — бормочет он, его шепот звучит как прекрасное отчаяние.

Я трусь об него бедрами — медленно, дразняще, — смакуя то, как его пальцы впиваются в мою плоть, как срывается его дыхание. Я поклоняюсь ему так же, как он поклонялся мне в прошлом: веду руками вниз по его груди, царапая ногтями ровно настолько, чтобы он зашипел сквозь зубы. Он тихо ругается и запрокидывает голову, глядя на меня снизу вверх.

Я наклоняюсь ближе, провожу языком по его губам и выгибаю бровь.

— Ты сказал, что ты весь мой. Докажи это.

Всё его тело напрягается, пальцы сжимают мою талию. А затем одним плавным движением он встает, без усилий поднимая меня вместе с собой, и резко ставит на ноги.

Я закусываю губу, сдерживая улыбку, пока он тащит меня по узкому проходу джета к отдельной каюте в хвостовой части. В ту же секунду, как за нами защелкивается дверь, он вжимает меня в нее, запирая в ловушку. Мое веселье улетучивается от того жгучего взгляда, которым он меня одаривает.