— Значит, мы их используем.

Я хмурюсь.

— Что?

Призрак подается ближе, его глаза хищно блестят от стратегических замыслов.

— Мы используем бриллианты, чтобы уничтожить его.

— Как?

— Дадим Стэнтону понять, что они не потеряны. И не забыты. Такие, как он, боятся потери контроля и разоблачения. Так что пока мы не будем его убивать. Мы ударим по иллюзии. По имиджу, который он выстраивал десятилетиями. И сожжем его дотла. Публично.

Тяжело сглатываю, сердце бешено колотится.

— А потом?

— А потом завершим то, на что у твоих родителей так и не появилось шанса.

Женева не проронила ни слова с тех пор, как проснулась.

Не потому, что ей нечего сказать. Просто она пытается разобраться в том, что осталось от прошлого.

Она прокручивает все воспоминания. Спокойствие матери. Надежность отца. И доброту, из-за которой их убили.

Я вижу, что с ней происходит: медленное, мучительное переосмысление прошлого в свете того, что она узнала сейчас. Я знаю это чувство предательства. Это такое предательство, когда прошлое у тебя не отняли, потому что на самом деле оно никогда тебе не принадлежало.

Я наблюдаю за ней со вчерашнего вечера. С того момента, как всё встало на свои места за этими затравленными, израненными глазами. Бриллианты. Мужчина в палатке. Правда о том, что Стэнтон сделал с ее родителями. Это что-то сломало в ней. Навсегда.

Женева не замечает, как каждое движение её пальцев, каждый сбившийся вдох выдаёт её с головой. Внутри она рассыпается, но изо всех сил держится, полагаясь на инстинкт и упрямство.

Боже, как же я это понимаю.

Бенедетто сидит в кресле рядом с нами и пьёт виски в девять утра. Он о чём-то напряжённо думает. Ритмичный стук его пальца по стакану не просто нервная привычка. Это звук человека, который мысленно репетирует убийство.

— Вы говорите о психологической войне, — произносит он. — Не просто об убийстве.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к Женеве. К мягкой линии ее профиля. К тому, как ее руки сжаты на коленях, словно она что-то держит. Воображаемые бриллианты. Прошлой ночью, когда у нее начался шок, мне пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы забрать настоящие.

— Убийство — это просто. Быстро, — говорю я. — А еще это акт милосердия.

Взгляд Женевы скользит ко мне и тут же уходит в сторону.

— То, что он сделал с ее родителями… то, что он сделал с ней… за это он заслуживает худшего, — добавляю я.

Бенедетто хмыкает в знак согласия, но меня волнует только Женева. Чего хочет она. С чем сможет жить дальше. Как бы сильно я ни хотел сделать это ради нее, я не могу.

Это ее битва. Ей ее и выигрывать.

Она выдыхает, медленно и неровно:

— Тогда мы заставим его потерять всё. Не только свободу. Имя. Наследие.

— Нам нужны доказательства, — говорит Бенедетто. — Что-то, что свяжет его с шахтами. Одних бриллиантов недостаточно, сладкая.

Свирепо смотрю на него:

— Выбери другое прозвище, мудак.

Бенедетто поднимает руку, притворно сдаваясь.

— Бриллианты — это напоминание, — говорю я. — Кстати, припоминаю, что твоя семья вела дела со Стэнтоном.

Женева напрягается рядом со мной на диване. Я протягиваю руку и беру ее ладонь, проводя большим пальцем по костяшкам. Она не отстраняется, но на Бенедетто теперь не смотрит.

— Стэнтон перестал использовать каналы Мэлоунов еще несколько десятилетий назад, — говорит Бенедетто, покачивая виски в стакане. — Проложил собственные маршруты. Открыл свои порты. Оборзел и кинул нас. Bastardo.

— И Мэлоуны спустили это на тормозах? — спрашиваю я, прекрасно зная, что это не так.

Он безрадостно улыбается:

— Мы не гоняемся за призраками.

Указываю на себя:

— Смею не согласиться.

— Мы не гоняемся за призраками, которых нельзя поймать.

— Справедливо.

Женева не поднимает головы.

— И что для тебя значит Стэнтон?

— Для меня? — Бенедетто смотрит на неё. — Не так уж много. Но для семьи он соперник. А значит, угроза.

— А от угроз избавляются, — вставляю я.

— В конечном итоге.

Выгибаю бровь:

— Пытаешься мне что-то сказать?

Силовик улыбается, но в этой улыбке нет ничего доброго.

— Отдайте моей семье Стэнтона, и, возможно, они перестанут думать, как бы использовать тебя в своих интересах.

— Я думал, мы разобрались с этим в прошлый раз, когда они попытались. — Я пожимаю плечами. — Но я всегда готов к новым испытаниям.

Бенедетто качает головой.

— Если ты выдашь Стэнтона, это во многом поможет унять гордость Джулио. И заодно напомнит Мэлоунам, что ты не наш враг.

— Но и не ваш союзник.

— Нет, — соглашается Бенедетто. — Но мог бы им стать. Враг моего врага — всё равно мудак. Или как там говорится.

Женева закусывает нижнюю губу. В этом странном коротком затишье между военными стратегиями и виски проскальзывает искра веселья и привычная доля раздражения по отношению к Бенедетто. Я с облегчением это подмечаю.

— Осторожнее, Док, а то я подумаю, что ты с ним согласна.

— Уверен, что согласна. — Бенедетто подается вперед, ставя пустой стакан на стол. — Ваши бриллианты — это рычаг давления. Но нам нужно больше. Имена. Порты. Логистика. Всё, что раскроет его операции.

Женева наконец смотрит на него:

— Ты нам поможешь?

— Я дам вам то, за что меня не убьют, — отвечает Бенедетто. — Остальное? Мы возьмем сами. Но ты должна кое-что понять, сладкая…

Я демонстративно громко кашляю.

— Э-э… сладкая картошечка, — бормочет Бенедетто. — Женева, если ты поднесёшь спичку к пороховой бочке, то уже не сможешь просто уйти, когда всё вспыхнет.

— Не уйду. Я хочу смотреть, как он горит.

Он ухмыляется:

— Ты такая же безжалостная, как Призрак. Просто не выставляешь это напоказ.

Она не отрицает. Её молчание говорит больше любых слов. Это связь. И, блядь, я чувствую её до самых костей.

Да, она сильная. Безжалостная, несомненно. Мстительная, абсолютно. Но под всем этим всё ещё та самая женщина, которая держала меня за руку в темноте. А в ответ я назвал ей своё настоящее имя, надеясь когда-нибудь услышать от неё признание в любви.

Однажды…

Сидя напротив нее в мягком утреннем свете, я чувствую то, чего не испытывал с тех пор, как убили Эбби: надежду. Не ту, что живет в солнечном свете и сказках. А ту, что рождается из тьмы, выковывается болью и оттачивается целью. Такую надежду, в которую не просто верят.

За нее сражаются.

Ради нее убивают.

Ради нее умирают.

Бенедетто хватает свой стакан со стола и поднимается на ноги.

— Я закину удочки. Но будьте готовы. Как только пронесется слух, что вы копаете под Стэнтона, часики затикают.

— Тогда тебе стоит шевелить задницей, — говорю я.

Он фыркает, направляясь на кухню. Звон льда о хрусталь кажется оглушительным в тишине, когда он снова наполняет стакан.

— Кстати, ты мне должен за то, что я нянчился с Телфордом.

Пренебрежительно отмахиваюсь:

— Не делай вид, будто тебе не нравится пытать людей.

Бенедетто посмеивается:

— Ну да, только этот был дерганым и вонял мочой. Мелкий ублюдок постоянно спрашивал, вернешься ли ты, чтобы закончить начатое.

— Ему следовало назвать имя, пока был шанс, — пожимаю плечами. — А тебе что-то сказал?

— Нет. Даже когда я проявил креативность.

Женева вздыхает:

— Наверное, он и правда не знал, кто его нанял.

— Виновен за компанию. — Я подмигиваю ей. — Примерно как мы с тобой.

Нас прерывает стук. Три быстрых удара в дверь квартиры. Женева вздрагивает. Мы с силовиком одновременно тянемся к оружию.

Бенедетто медленно отлипает от стола.

— Ждешь кого-то?

Женева качает головой.

Стук повторяется. Я подхожу к двери и смотрю в глазок.

— Ну, приехали.