Проблема в том, что у меня нет времени. Женева всё ещё в опасности, и каждая секунда ставит её жизнь под угрозу. Я дал себе два дня, чтобы получить то, что нужно. Но лучше три, если я хочу перестраховаться.

Пентхаус Телфорда наглухо заперт и оснащен новейшей системой безопасности, взломать которую будет тем ещё геморроем. У него есть охрана — два сменяющихся телохранителя. Один в основном водит машину, а второй внимательно следит за обстановкой, когда Маркус передвигается пешком. Они обученные, наёмные профессионалы, но не преданные фанатики. За хорошую цену я, наверное, смог бы их перекупить. Как бы там ни было, величайшая слабость Телфорда — это не система безопасности, не охрана и даже не он сам.

Это его член.

По словам персонала клуба «Руби», есть женщина, с которой он встречается каждый четверг вечером. Она сидит за уединённым столиком, заказывает один и тот же коктейль по завышенной цене и ждёт его с точностью часового механизма. Он проводит с ней пару часов. Разговаривает. Смеется. Расслабляется. Затем они уходят порознь, с разницей в десять минут. Она не его девушка. И не проститутка. Но она что-то для него значит.

И это делает её полезной.

Я дам себе ещё одну ночь, чтобы подтвердить последние детали, закрепить информацию, но я уже близок. К концу завтрашнего дня у меня будет план на Телфорда.

Натягиваю бейсболку пониже, выходя из переулка, и стараюсь не поднимать головы по пути к квартире Женевы. Оказавшись на месте, иду по лестнице, а не на лифте — укоренившаяся привычка. Немного дополнительных усилий стоят того, чтобы снизить риск быть замеченным. И так плохо, что я постоянно прихожу и ухожу оттуда, а тут ещё и Бенедетто? Это перебор. Любой, кто наблюдает за вестибюлем, в конце концов начнёт задавать правильные вопросы.

Добравшись до двери, тихо её отпираю, заходя внутрь без предупреждения. И что же я вижу?

Бенедетто. На диване. Смотрит, блядь, корейскую дораму.

Долгую секунду сверлю его взглядом, оценивая картину. Ноги закинуты на журнальный столик, руки скрещены на груди, выражение лица всё такое же непроницаемое. Если не считать того, что он время от времени хмурится.

— Ты шутишь, — бормочу, закрывая за собой дверь.

Бенедетто едва удостаивает меня взглядом.

— Ты как раз вовремя. Она сейчас узнает, что её жених на самом деле сводный брат её давно потерянного близнеца.

Прищуриваюсь.

— Так не бывает.

Он пожимает плечами.

— Теперь бывает.

Провожу рукой по лицу, шумно выдыхая через нос.

— И этим ты занимался, пока меня не было?

Он лениво указывает на бутылку виски на журнальном столике.

— Нет, я ещё и пил. Как и доктор.

Твою мать.

Бросаю взгляд в коридор, ведущий в спальню Женевы; напряжение, скапливающееся в груди, инстинктивно. Потребность защищать её всегда выходит на первый план.

— Насколько она пьяна? — спрашиваю, стягивая куртку и бейсболку и бросая их на кресло.

Бенедетто ухмыляется, не отрывая взгляда от экрана.

— По шкале от «слегка навеселе» до «вызывает юридические опасения»... скажем так, она на стадии «чрезмерно честная и слегка философски настроенная».

Закатываю глаза.

— Отлично.

Наконец он поворачивает голову ко мне с нечитаемым выражением лица.

— Она спрашивала о тебе.

Это заставляет меня замереть.

— Что именно?

Бенедетто наклоняет стакан, покачивая в нём виски.

— Многое. Но в основном... — Его взгляд скользит в коридор, прежде чем снова встретиться с моим. — Она спрашивала о твоём прошлом.

Я не отвечаю.

— Я рассказал всё, что мог, — продолжает Бенедетто и наконец делает глоток. — А это было немного. Но она думает об этом, Призрак. Очень много.

Ещё бы. И теперь, пьяная и с развязанным языком, она наверняка строит собственные теории. Обо мне. Об Эбби. Обо всём, что я похоронил так глубоко, что сам едва об этом вспоминаю.

— Кто такая Эбби? — спрашивает он. Мэлоун останавливает меня поднятой ладонью, когда я делаю шаг в его сторону. — Я знать не хочу, но Женева хочет. Её это серьёзно беспокоит.

Резко выдыхаю, отталкиваюсь от подлокотника дивана и направляюсь к её комнате.

— Кстати, она в порядке, — бросает мне вслед Бенедетто с ноткой веселья в голосе. — Но если её пробьёт на поэзию, разбирайся сам.

Не удостоив его ответом, я переступаю порог комнаты. Мой взгляд сразу останавливается на женщине, свернувшейся клубком на кровати. Волосы рассыпались по подушке. Простыня запуталась вокруг её ног. Она дышит ровно и спокойно. Одна рука вытянута к пустому месту рядом, а пальцы чуть согнуты, будто во сне она тянется к кому-то.

И лучше бы этим кем-то был я.

Отрываюсь от дверного косяка и медленно выдыхаю, входя в комнату. Тусклый свет уличного фонаря мягко озаряет её лицо, подчеркивая лёгкую морщинку между бровями даже во сне. Будто она всё ещё думает, продолжает анализировать, даже сейчас.

Я стою на краю кровати, глядя на неё сверху вниз; пальцы подрагивают. Стоило бы позволить ей спать. Развернуться и уйти, пока она не проснулась и не начала задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

Но я этого не делаю. Я не могу её оставить.

Она мне слишком нужна.

Скинув одежду, приподнимаю край и скольжу под одеяло рядом с ней; матрас прогибается под моим весом. Я хочу напомнить себе, что она здесь, что она настоящая, и что она моя. Хочу, чтобы тепло живого тела рядом со мной прогнало демонов смерти, скребущихся в моём разуме.

Женева слегка шевелится, её дыхание меняется, когда я устраиваюсь позади неё. На мгновение мне кажется, что она вот-вот проснется окончательно, но она ёрзает, инстинктивно прижимаясь ко мне спиной, её тело подстраивается под моё, словно было создано для этого.

Напряжение внутри спадает.

Я подаюсь вперёд и утыкаюсь лицом в изгиб её шеи, делая глубокий вдох. Её запах проникает под кожу, возвращая мне чувство опоры, приглушая шум в голове. Бессознательно двигаю рукой, обхватываю её за талию и притягиваю ближе.

Она сонно что-то мурлычет себе под нос. Её пальцы едва касаются моих, а потом замирают.

— Призрак? — бормочет.

— Спи, — тихо говорю я, касаясь губами её виска.

Она вздыхает, теснее прижимаясь ко мне.

— М-м-м... ладно.

И вот так просто она снова проваливается в сон, растворяясь в его тепле.

А я не сплю.

Держу её в объятиях. Смотрю на неё.

Позволяю себе дышать... потому что она всё ещё дышит.

Я просыпаюсь от поцелуя.

Мягкого. Теплого. Чувственного.

По телу прокатывается дрожь, прежде чем я до конца осознаю тяжесть тела рядом, обжигающий жар, вжимающийся в меня, и то, как по-собственнически его рука сжимает мое бедро.

Призрак.

С трудом размыкаю веки; зрение затуманено сном, а в голове так стучит, будто по черепу бьет отбойный молоток. Черт возьми.

Со стоном снова зажмуриваюсь, молясь, чтобы пульсация прекратилась.

— Доброе утро, Док, — бормочет Призрак мне в челюсть; его голос хриплый ото сна.

— Угх. — Отворачиваюсь и зарываюсь лицом в подушку. — Нет. Категорически нет. Утро отменяется.

Он тихо смеется; звук вибрирует на коже, когда он снова целует меня в шею.

— Чувствуешь себя как дерьмо?

— Как труп. — Приподнимаю голову, жмурясь от света, пробивающегося сквозь шторы. От одного этого движения накатывает новая волна тошноты. — Я что, вчера выдула целую бутылку виски?

— Не совсем. Но была близка.

Прижимаю ко лбу ладонь, пытаясь избавиться от похмелья одним лишь усилием воли.

— Дерьмо. Мне на работу пора.

Призрак мычит мне в горло, совершенно ни о чем не беспокоясь.

— Уверена?

— Да, — стону в ответ, хотя абсолютно в этом не уверена. Такое чувство, будто мозг заменили ватой, а руки и ноги вялые и тяжелые. Но нельзя же взять отгул, сославшись на похмелье.