Неизвестный:

Скиннер возле твоей квартиры. Убирайся оттуда!

Сердце запинается, по венам разливается ледяная волна ужаса. Первый инстинкт — отмахнуться, убедить себя, что это очередная игра Призрака с моим разумом. Но тяжесть, оседающая где-то под рёбрами, говорит об обратном. Призрак не бросается словами. Если он заявляет такое, значит, знает то, чего не знаю я.

Неизвестный:

Держись. Я иду к тебе.

Перечитываю строчки, мысли идут кругом. Заставляю себя сосредоточиться, мыслить рационально. Если Скиннер и правда снаружи, то что, черт возьми, мне делать? Остаться и ждать Призрака? Звонить в полицию?

Телефон в руке снова вибрирует, опускаю взгляд и вижу еще одно сообщение:

Неизвестный:

Если он к тебе прикоснется, я отрублю ему руки и выбью ими из него всё дерьмо. А потом убью.

Бесповоротность этих слов бьет словно наотмашь. Это больше не проверка и не игра. Всё по-настоящему. И Призрак — опасный, непредсказуемый Призрак — не просто предупреждает. Он обещает.

Защиту.

Возмездие.

Полное уничтожение.

Слова на экране расплываются, пока в ушах грохочет пульс. Предупреждение Призрака, его клятва звучит в голове громче, чем пульсирующий по телу страх. Срабатывают инстинкты, накатывает адреналин; сую телефон в карман и бросаюсь к черному ходу, где держу бейсбольную биту.

Дыхание становится частым и поверхностным, пальцы дрожат, когда я хватаю биту, прислоненную к стене. Привычная тяжесть в руках почти не успокаивает, но это лучше, чем ничего.

В квартире слишком тихо. Такая тишина прямо кричит, что что-то не так. Крепче перехватываю самодельное оружие, осматривая гостиную. Каждый скрип половиц под ногами звучит невыносимо громко, но я заставляю себя сохранять спокойствие, быть начеку.

Уже тянусь за телефоном, чтобы вызвать полицию, как вдруг из коридора появляется Скиннер, его грузная фигура отбрасывает зловещую тень на мебель. Его ухмылка — кривая, самодовольная — заставляет кожу покрываться мурашками от отвращения. Он выше, чем запомнился, шире в плечах. Его присутствие заполняет пространство, сужая комнату, лишая воздуха.

— Надо же, — тянет он низким голосом, сочащимся злобой. — Приятно снова встретиться, доктор Эндрюс.

Сердце колотится, каждая мышца в теле вопит бежать, драться, сделать хоть что-нибудь. Поднимаю биту, несмотря на то, как сильно дрожат руки.

— Что тебе нужно?

Скиннер усмехается, и от этого звука становится не по себе.

— А сама как думаешь? За тобой должок. И я пришел забрать свое.

Делаю шаг вперед, чтобы не оказаться зажатой в углу. Затем киваю битой в сторону входной двери.

— Пошел нахуй отсюда.

Ухмылка становится шире.

— Ну уж нет. Мы с тобой сейчас поболтаем.

Ладони вспотели, из-за чего хватка на бите немного слабеет. Скиннер издевается, питаясь моим страхом. Но я не отступлю. Не могу. Вместо этого крепче сжимаю рукоять и принимаю оборонительную стойку.

Ясно одно: Скиннер не уйдет отсюда невредимым — либо из-за меня, либо из-за Призрака.

Однако Скиннер не тот, кого можно одолеть силой или от кого легко убежать. Единственная надежда — оттянуть нападение. Отвлечь его на достаточное время, пока не появится Призрак. Прямо сейчас серийный убийца — мой единственный шанс выжить.

Вздергиваю подбородок.

— Я сказала, пошел нахуй отсюда.

Скиннер делает шаг навстречу, его улыбка искажается, становясь еще мрачнее.

— Это вряд ли, Док.

Требуется всё самообладание, чтобы не вздрогнуть от прозвища, которым называет меня Призрак. То, как оно звучит из уст Скиннера, оскверняет его, вызывая тошноту от этой мнимой фамильярности. Но нельзя отрицать, что у нас есть общее прошлое.

— Знаешь, что мне больше всего запомнилось на твоем суде? — спрашиваю я, голос звучит твердо, несмотря на сдавленность в груди.

Уголки губ Скиннера дергаются, выдавая пробудившийся интерес, но это ничуть не умаляет его желания причинить мне боль. Затем он слегка склоняет голову, показывая, что слушает.

— Ты сидел там с таким видом, будто тебя вообще ничего не волнует, — продолжаю я, не сводя с него глаз и изучая лицо в поисках микровыражений. — Но ты не был спокоен. Ты кипел от ярости.

Он фыркает.

— Скажи мне то, чего я еще не знаю.

Делаю шаг в сторону, придавая этому непринужденный вид, сохраняя движения плавными и неагрессивными.

— Я видела разочарованного человека, отчаянно пытающегося контролировать нарратив. Почему, Скиннер? Почему тебя так волнует, что о тебе думают люди?

— Разве это не твоя работа — всё знать, доктор Эндрюс?

Медленно киваю.

— Было что-то, чего ты не хотел никому показывать, отсюда и злость из-за отсутствия контроля над собственной историей.

Самодовольная ухмылка Скиннера меркнет, и на миг сквозь неё проскальзывает тревога. Я не упускаю эту перемену, замечая, как меняется его поза. Это видно по тому, как слегка напрягаются плечи и как подрагивают пальцы, словно он из последних сил сдерживает желание сорваться. Эта тема ему неприятна. Хорошо.

— За всей этой яростью что-то скрывалось, — говорю я, теперь более мягким, почти вкрадчивым тоном. — То, что ты не мог контролировать. То, что приводило тебя в ужас.

Кожа на скулах натягивается, челюсть напрягается, и на мгновение его взгляд скользит в сторону, прежде чем снова впивается в меня. Всё происходит слишком быстро, но я успеваю это заметить. Он чего-то избегает.

— Что ты пытался скрыть, Скиннер? — Я всё так же крепко держу биту, но слегка опускаю ее, словно полностью увлечена разговором. — Почему те женщины вызывали в тебе такую злость?

— Не вызывали, — огрызается он, и в голосе звучит защита. — Они были пустым местом.

— Пустым местом? — повторяю я, с вызовом выгибая бровь. — Или чем-то, что тебе было недоступно? А может, они олицетворяли нормальность, до которой ты не мог дотянуться?

Скиннер делает шаг вперед; ухмылка исчезла, сменившись взглядом, который буквально прожигает насквозь.

— Ты ни черта обо мне не знаешь.

— Нет, знаю. Мой голос становится жёстче, разрезая его отрицание. — Ты ненавидел их, потому что они воплощали всё то, чего, как тебе внушили, ты должен был хотеть. Всё то, что, как тебе говорили, ты обязан желать. Но в глубине души они лишь напоминали тебе, насколько ты другой.

Ноздри Скиннера раздуваются, дыхание становится тяжелым.

— Закрой свою блядскую пасть.

— Ты наказывал своих жертв. Каждая женщина, которой ты причинил боль, была заменой стыду, от которого ты не мог сбежать.

— Заткнись! — ревет он, срывая голос от ярости.

Я не вздрагиваю, смело встречая его взгляд.

— Ты ненавидел их, потому что они олицетворяли ту ложь, которой ты жил. И выплескивал эту ненависть на них, потому что не мог взглянуть в лицо правде о самом себе. Ты гей.

На мгновение между нами повисает тишина. Грудь Скиннера тяжело вздымается, взгляд становится диким, почти безумным, но теперь в нём есть кое-что ещё… Стыд. Правда прорвалась сквозь его браваду, обнажив рану, которую он пытался скрывать всю свою жизнь.

— Ты ошибаешься, — цедит он, брызгая слюной. — Ты ни черта обо мне не знаешь.

Перехватываю биту, освобождая одну руку, и задираю футболку, обнажая лифчик. Взгляд Скиннера скользит к моей груди, но вместо похоти или удовлетворения на лице вспыхивает отвращение. Губы кривятся, ноздри раздуваются, а руки по швам сжимаются в кулаки.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, отпускаю футболку и снова берусь за биту обеими руками.

— Ты пришёл сюда, чтобы изнасиловать меня, но проблема в том, что, кроме отвращения, ты ко мне ничего не чувствуешь. Впрочем, это взаимно, но сейчас не об этом. На моём месте ты предпочёл бы мужчину.