— Я люблю тебя, — шепчу ей прямо в кожу, пока она выгибается подо мной, и ее тело туго сжимает меня. — Я так чертовски сильно тебя люблю.

Она отвечает мне тем, что обнимает еще крепче, выкрикивая мое имя, когда рассыпается на части, утягивая меня в бездну вместе с собой. Я кончаю в нее, и каждый мой толчок, каждый выдох, каждый удар сердца — это обещание, что я больше никогда ее не покину.

Когда всё заканчивается, мы остаемся стоять, вцепившись друг в друга. Я убираю волосы с ее лица, целую мокрые дорожки от слез под глазами и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я хочу счастливый финал. Белый заборчик, двух с половиной детей и собаку, — говорю я. — И не однажды. Сегодня.

Её дыхание сбивается, в глазах блестят слёзы, но на этот раз они не от горя. Они от тяжести всего, через что мы прошли. Всего, чего, как нам казалось, у нас никогда не будет.

Она смотрит на меня так, будто я предлагаю невозможное. Возможно, так оно и есть. Но впервые мне на это плевать. Я должен убедить ее — пока я все еще внутри, пока мы абсолютно обнажены друг перед другом во всех смыслах.

Пока у меня ещё хватает сил, чтобы уйти, если она скажет «нет».

Губы Женевы приоткрываются, и на секунду я вижу в ней страх: годы крови и потерь, призраков, которых мы так и не смогли похоронить. Но затем она улыбается.

— Хорошо. Сегодня.

Меня накрывает оглушительное облегчение. Я целую ее — на этот раз нежно. Словно она мое спасение. Потому что так оно и есть.

Я заставляю себя отстраниться, медленно выходя из неё, и каждый сантиметр даётся с трудом, потому что я не хочу покидать её тепло, её тело, даже на секунду. Она издаёт тихий стон, который едва не заставляет меня снова трахнуть её.

— Подожди, — бормочу я.

Делаю глубокий вдох, силой воли унимая дрожь в руках, и отхожу ровно настолько, чтобы привести в порядок одежду. Брюки низко висят на бедрах, но я застегиваю молнию и пуговицу, пока сердце продолжает бешено колотиться от одного взгляда на нее. Женева приглаживает волосы, одергивает футболку на бедрах и вытирает щеки, стараясь выглядеть собранной. Она такая же растрепанная и вымотанная, как и я.

Но это… это важно. И я должен сделать всё правильно.

Смотрю на неё и понимаю. Вот оно. Я сделаю это только один раз. Второго шанса не будет. Больше я не попрошу.

Я лезу в карман, пальцы смыкаются на коробочке, которую Бенедетто передал мне по дороге сюда. Затем опускаюсь на одно колено, и, мать его, никогда ещё я не чувствовал себя настолько беззащитным.

— Я говорил тебе, что встану на колени только по двум причинам, — произношу я. — Первая — чтобы ублажить тебя. А вторая… вот эта.

Открываю бархатную коробочку, внутри которой лежат обручальные кольца ее родителей. Женева судорожно вдыхает и заливается слезами; все ее тело бьет крупная дрожь.

Как бы сильно мне ни хотелось прикоснуться к ней, успокоить, я заставляю себя продолжить.

— Я попросил Бенедетто забрать их у твоей тети. С ней всё хорошо, хотя он наверняка отнял у нее лет десять жизни, когда колотил в дверь, как чертов мафиози.

Женева смеется сквозь слезы — звук получается надломленным и прекрасным одновременно.

— Лиам.

— Я всегда принадлежал тебе, с той самой секунды, как впервые увидел. А теперь я прошу тебя стать моей… чтобы любить и беречь тебя, в радости, потому что горе мы уже пережили. Я прошу о вечности и обо всём, что находится за ее пределами. Выходи за меня или убей меня, Женева Линн Эндрюс, потому что я никуда не уйду.

Слезы текут по ее щекам еще быстрее, но теперь она улыбается — сломленная и исцеленная одновременно. Словно я предлагаю ей то, чего она не осмеливалась хотеть. Словно она боится сказать «да» и ещё сильнее боится сказать «нет».

Она опускается на колени прямо передо мной, дрожащими руками обхватывая мое лицо. Я чувствую жар ее ладоней, дрожь на кончиках пальцев, и меня пробирает до глубины души.

— Ты сумасшедший, — задыхаясь, шепчет она сквозь слёзы. — Ты абсолютно сумасшедший, Лиам.

Я киваю, потому что это правда.

— Когда дело касается тебя? Всегда, блядь.

— Ты не должен был спрашивать.

Должен был. И она это знает. Потому что это единственное, о чем я когда-либо ее попрошу. Единственное, что мне от нее понадобится, и что я не смогу просто забрать силой.

— Скажи это, — хрипло бормочу я, а сердце колотится так, будто пытается проломить грудную клетку.

— Да. Да, я выйду за тебя.

Облегчение бьет наотмашь так сильно, что начинает жечь глаза. Я надеваю кольцо ей на палец, не в силах унять дрожь в руках. И когда кольцо оказывается на месте, я не могу отвести от него взгляд. Не могу поверить в то, что это значит.

В горле встает ком, но я всё же заставляю себя заговорить:

— Твоя очередь, Док. Сделай меня своим.

Ее глаза блестят, на ресницах всё еще висят капли слез, когда она берет кольцо дрожащими пальцами. Замирает, словно пытаясь выжечь этот момент в памяти, а затем надевает его мне на палец.

— Вот, — шепчет она. — Теперь ты мой.

— Только этого я всегда и хотел.

Лиам

Шесть месяцев спустя…

Я стою у могилы, ботинки утопают в покрытой инеем траве, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Надгробие самое простое. Имя и даты — срок ее жизни настолько мал, что с этим невозможно смириться.

ЛЮБИМ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ МОЖНО ВЫРАЗИТЬ СЛОВАМИ. СКОРБИМ БЕЗМЕРНО. ЭБИГЕЙЛ СЕНТ-ДЖЕЙМС.

Долгое время я молчу. Просто дышу.

Ветер проносится по кладбищу, неся с собой слабый запах земли и зимы. Шрам, который отец оставил мне разбитой пивной бутылкой — недавно удаленный хирургами, — зудит под кожей, но это ничто по сравнению с тем, как от этого места щемит в груди.

— Я так и не попрощался, — шепчу я. — Просто не знал как.

Я опускаюсь на корточки и провожу пальцами по надгробию с нежностью, на которую, казалось бы, не способен. Так же, как прикасался к ее волосам, когда мы были детьми. Так же, как прикасался к лицу Женевы в ту ночь, когда она сказала «да».

— Мы уезжаем. — В горле сжимается, но я заставляю себя продолжить. — Женева и я. Туда, где нас никто не знает. Где никто не знает меня. Никаких заголовков. Никакого Призрака. Только мы. Она этого заслуживает.

Ветер шуршит сухими листьями, словно мир дает мне разрешение. Словно Эбби соглашается.

— Я всегда буду носить тебя в своем сердце. Всегда. Но мне нужно уйти. Нужно двигаться дальше.

Я закрываю глаза, и впервые с тех пор, как потерял ее, чувствую, что могу. Что я наконец готов.

Поднявшись, прижимаю ладонь к холодному камню.

— Прощай, Эбби.

Я выпрямляюсь и иду к своей жене. Женева стоит на несколько рядов дальше, плотно запахнув пальто и опустив голову. Ветер путает ее волосы, но она, кажется, этого не замечает. Она шепчет что-то, чего я не могу расслышать, что-то предназначенное только для ее родителей.

Подойдя к ней, я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе. Она молча прислоняется ко мне.

— Ты в порядке? — бормочу я ей в висок.

Она кивает, но я чувствую дрожь, пробегающую по ее телу. Слегка отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо, в ее глаза. Они влажные от слез, но полны силы — как и всегда, даже когда боль ломает ее изнутри.

— Я сказала то, что должна была, — шепчет она. — И попросила их приглядывать за Эбби, пока мы не вернемся навестить их.

Она бросает взгляд на могилу моей сестры. На то самое место, откуда я наблюдал за Женевой много лет назад. Место, где я впал в одержимость, которая переросла в похоть, и в конце концов — в любовь.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Мне спокойнее от мысли, что она будет не одна.

Женева берет меня за руку, и ее пальцы тут же начинают поглаживать мое обручальное кольцо. Ее новая привычка. Она делает так каждый раз, когда ее захлестывают эмоции, а это случается довольно часто.