— Ты, блядь, обещала мне моё «однажды». Ты не можешь нарушить это обещание, — шепчу я ей в волосы. — Ты меня, блядь, слышишь?

Ее пальцы стучат по моей груди. Всего один раз, но этого достаточно. Достаточно, чтобы я продолжал идти. Достаточно, чтобы паника не поглотила меня целиком.

Выбиваю дверь внизу лестницы и выхожу в переулок, где припаркована машина. Здесь тихо, слышно только, как ее сбивчивое дыхание щекочет мне шею.

Она всё еще истекает кровью. Медленнее, но от этого паника не отступает. Моя рубашка влажная и липкая, в воздухе густо пахнет медью. Одной рукой открываю дверцу машины и как можно осторожнее укладываю ее на заднее сиденье.

Она стонет. Я почти срываюсь снова.

— Тш-ш, я с тобой. — Убираю волосы с ее лица. — Я с тобой, детка.

Ее ресницы дрожат.

— Ты кричишь...

Моргаю.

— ... потому что паникуешь.

— Еще бы, блядь. — Хватаю аптечку, ставлю на пол и открываю. — Мне просто нужно довезти тебя до Бенедетто, и он тебя залатает. А потом я убью его за то, что он позволил нам довериться его идиоту-хакеру с этим скриптом.

Она слабо смеется.

— Не... убивай его.

— Поторгуемся позже, — говорю я, разрывая упаковку с марлей и прижимая ее к ребрам Женевы.

Она судорожно вдыхает, вздрагивая от моего прикосновения. Но я всё равно давлю сильнее. Я должен. Может, это и касательное ранение, но ей нельзя терять кровь.

— Кровь почти остановилась. Еще немного подержу и перебинтую.

Ее голова безвольно скатывается в мою сторону; глаза полуприкрыты, но не отрываются от моего лица.

— Ты... хмуришься.

— Это мое обычное стервозное лицо.

— Выглядишь как убийца.

— Отлично. — Приклеиваю марлю пластырем и тянусь за кровоостанавливающим средством. — Потому что я собираюсь убить всех, кто к этому причастен.

Она улыбается.

— Ты псих.

Я смотрю ей прямо в глаза, совершенно серьёзно.

— Только с тобой.

В ту же секунду, как мы переступаем порог, Бенедетто вскакивает на ноги. Он не произносит ни слова, не задает ни единого вопроса. Его взгляд падает на обмякшую в моих руках Женеву, и лицо каменеет.

— В спальню, — рявкает он, уже направляясь туда.

Сара сидит на диване. Завидев нас, она ахает и прижимает руки ко рту. Я на нее не смотрю.

Женева шевелится в моих руках, с ее губ срывается тихий стон. Я ее рехватываю ее удобнее, прижимая к себе крепче, словно одно это способно облегчить ее боль.

— Она стабильна, — говорю я вслух — то ли для них, то ли для себя. — Глубокая царапина, но все равно нужны швы.

Бенедетто открывает дверь спальни и отбрасывает покрывало, освобождая место, словно проделывал это уже сотню раз. Возможно, так и есть.

— Она в сознании? — спрашивает он, уже доставая перчатки из своей сумки.

— Едва.

— Уже хорошо.

Я укладываю ее на кровать так осторожно, как только могу, но она всё равно морщится. Ее глаза приоткрываются — затуманенные болью и истощением, — но она сразу же находит меня.

— Я здесь, — говорю я. — Я никуда не уйду.

Бенедетто опускается на колени у кровати, натягивает перчатки и берет антисептик.

— Держи ее.

Следую его указаниям: одну руку кладу ей на плечо, другой обхватываю запястье. Она вздрагивает, когда спирт попадает на рану, и шипит сквозь стиснутые зубы.

Бенедетто не поднимает глаз, вдевая нитку в иголку; его руки не дрожат. В отличие от моих.

— Сейчас я начну шить, и будет адски больно. Думаешь, сможешь хотя бы ненадолго держать свои психопатские замашки под контролем?

Я бросаю на него мрачный взгляд.

— Ничего не обещаю.

Женева стонет, и этот тихий, прерывистый звук пронзает меня насквозь. Бенедетто поднимает взгляд, затем снова возвращается к работе. Я стискиваю зубы, когда игла прокалывает её кожу.

— Она крепче, чем кажется, — говорит он.

— Она крепче, чем ты, — бормочу я.

— Возможно. Но я симпатичнее.

— И близко, блядь, нет.

Он фыркает, но молчит, полностью сосредоточившись на швах. В комнате повисает тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Женевы, тихим шуршанием марли и звоном металлических инструментов о лоток.

Бенедетто завязывает последний узел и тянется за антисептиком и бинтами.

— Ей повезло. Хотя крови вытекло больше, чем я думал.

Он заклеивает рану марлей, затем открывает маленькую ампулу и берет шприц.

— Это поможет от боли. Она, скорее всего, отключится на пару часов.

Я киваю. Женева почти не реагирует на укол снотворного. Ее глаза начинают закрываться почти мгновенно.

Бенедетто встаёт, резко стягивает перчатки и выбрасывает их в мусорное ведро, вытирая руки.

— Она будет в порядке. Пуля задела рёбра и содрала полоску кожи, но глубоко не вошла. Органы и мышцы не задеты. Просто рана выглядит хуже, чем есть.

С шумом выдыхаю. Моя рубашка в пятнах ее крови, руки всё еще липкие от нее, но эти слова помогают унять хаос в моей голове. Хотя бы немного.

Бенедетто кивает в мою сторону.

— Следи, чтобы она не двигалась. Не давай ей переворачиваться на бок, и никаких наклонов, когда проснется.

— Я понял, — тихо отвечаю я, убирая прядь волос с ее лба.

— Первое время всё будет болеть. Если надумаете заняться посттравматическим сексом, просто убедись, что ее левый бок в этом не участвует.

Бросаю на него тяжелый взгляд.

— Ты закончил?

Бенедетто ухмыляется.

— Пока да.

Он уже собирается выйти, но останавливается, когда Сара встаёт у него на пути. Всё это время она держалась у дверей, вцепившись в дверную раму побелевшими пальцами, словно только она и не давала ей рухнуть.

— Эй, — мягко произносит Бенедетто. — С ней всё будет хорошо. Я видел раны и похуже. И зашивал тоже.

Сара отвечает не сразу. Ее голос звучит совсем тихо:

— Ты уверен?

Он коротко кивает; таким серьезным я его еще не видел.

— Она сильная. И у нее есть он. — Бенедетто указывает на меня. — С ней всё будет в порядке.

Сара поджимает губы, затем кивает. Он ободряюще сжимает ее плечо, протискивается мимо и скрывается в коридоре.

Дверь тихо закрывается, и теперь мы с Женевой одни. Её грудь медленно поднимается под одеялом, лицо спокойно, несмотря на повязку на рёбрах.

Я наклоняюсь и целую ее в висок.

— Ты напугала меня до смерти, Док. Никогда больше так не делай.

Я открываю глаза.

Сначала в фокусе появляется потолок. Затем — заходящее солнце, пробивающееся сквозь шторы.

— Призрак, — хриплю я.

Он резко вскидывает голову с подушки рядом с моей. Его взгляд блуждает по моему лицу, и секунду он молчит. Просто смотрит, словно не уверен, настоящая ли я.

— Ты очнулась.

— Сколько я пробыла в отключке?

Призрак вздыхает.

— Я велел Бенедетто дать тебе кое-что, чтобы тебя вырубило, и ты нормально отдохнула. Прошло почти шестнадцать часов.

— Оу. — Я пытаюсь сесть, и бок пронзает острой болью. — Черт… ладно. Я всё еще сломана.

Он тут же мягко вдавливает меня обратно в подушки.

— Не сломана. Просто задета пулей, которую ты вообще не должна была поймать.

Слабо усмехаюсь.

— Кажется, эту часть плана я пропустила.

Он не смеётся. Даже не усмехается. Его челюсть напрягается, и в глазах на мгновение мелькает что-то такое, что он отчаянно пытается скрыть. То, что творится у него внутри.

— Насколько всё плохо? — спрашиваю я уже тише.

— Жить будешь. Но в следующий раз, когда решишь словить ради меня пулю, я пристегну тебя наручниками к чертовой кровати.

Я улыбаюсь.

— Это угроза или обещание?

Он не улыбается в ответ. Вместо этого наклоняется ко мне и проводит большим пальцем по моей щеке, словно боится причинить мне боль даже слишком сильным прикосновением.

— Ты до чёртиков меня напугала.