— Я в порядке.

— Этого недостаточно. — Его голос падает до шепота. — Мне нужно, чтобы ты дышала, думала и спорила со мной. А не истекала кровью у меня на руках.

Надломленность в его голосе бьет прямо мне в грудь. Это не просто страх. Это ярость. От горя, которое так и не наступило, но могло бы, если бы я умерла.

— Я не хотела, чтобы так вышло, — мягко говорю я. — Но я никогда не пожалею о том, что спасла тебе жизнь.

— Ты думаешь, я променяю твою жизнь на свою? Думаешь, я смогу функционировать, если тебя не станет?

Его челюсти сжимаются, словно он пытается запихнуть слова обратно в глотку, но уже слишком поздно. Они произнесены. И то, что осталось от Призрака, рассыпается на части от последствий.

Я тянусь к нему, пальцы цепляются за ткань его рубашки, и притягиваю его ближе, так что он нависает надо мной.

— Сейчас же ты функционируешь.

— С трудом. — Он наклоняется еще ближе, прижимаясь лбом к моему.

Между нами повисает тишина. Та самая, которая с одним следующим вдохом может обернуться чем-то опасным или нежным.

Поэтому я целую его.

Мягко. Без жара, без огня. Просто губы в губы, как напоминание о том, что я все еще здесь. Что он меня не потерял. И не потеряет.

Когда я отстраняюсь, он медленно выдыхает.

— Тебе нельзя умирать. Не раньше, чем я закончу тебя любить.

— И сколько это займёт?

— Всё, что есть за пределами вечности. И даже этого будет мало.

От его слов моё сердце сбивается с ритма.

Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Но с Призраком это не похоже на поэзию. Это клятва, высеченная в самой сути чего-то гораздо более древнего и глубокого, чем любовь.

Это одержимость.

Обладание.

Преданность в её самой опасной форме.

Вот что это такое. Не любовь такой, какой меня учили её представлять. Не терпеливая и не добрая.

Она беспощадна.

Неумолима.

Противоестественна.

И всё равно я чувствую её. Не вопреки тому, какой он, а именно благодаря этому. Потому что никто и никогда не боролся за меня так, как он. Никто никогда не проливал кровь ради меня. Не убивал ради меня.

Я тянусь к нему, провожу пальцами по щетине на его челюсти. Он всматривается в мои глаза, словно уже знает, что я собираюсь сказать, но лишь осмеливается надеяться.

Ему нужно это услышать. А мне нужно это сказать.

— Лиам, — шепчу я.

Призрак замирает.

— Я люблю тебя.

— Блядь, — выдыхает он.

Его глаза закрываются, словно ему больно, а затем он медленно выдыхает, обнимает меня и притягивает к груди, словно хочет спрятать меня у себя под рёбрами, где до меня уже никогда ничто не сможет добраться.

Он не отвечает сразу. Просто продолжает зарываться лицом в изгиб моей шеи. Его дыхание касается моей кожи, сбивается и становится всё чаще. И наконец он говорит, словно слова приходится вырывать из самой глубины его души.

— Скажи еще раз.

У меня сжимается грудь. Потому что он не просит меня просто успокоить его. Он жаждет этих слов.

Я запускаю пальцы в его волосы и удерживаю его рядом, прижавшись сердцем к сердцу, раной к ране.

— Я люблю тебя.

На этот раз моё признание что-то в нем ломает.

Его руки дрожат, обнимая меня.

— Ты даже не представляешь, что со мной делают эти слова.

Но я представляю. Потому что чувствую то же самое.

Он поддерживает ладонью мой затылок и касается губами моего лба, потом щеки, затем уголка рта.

— Скажи ещё раз, Док. И никогда не переставай.

— Я буду говорить это, пока мы не найдём то, что находится за пределами вечности.

— И этого всё равно будет недостаточно. — Призрак нежно целует меня. — Никогда не будет достаточно.

Его губы снова касаются моих, на этот раз медленнее. Почти благоговейно. Но я чувствую напряжение в нём. Дрожь в его руках.

Призрак глубже запускает пальцы в мои волосы, удерживая меня на месте, словно я могу исчезнуть, если он отпустит. Но я никуда не уйду. Ни сейчас. Ни когда-либо. Поэтому я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него всё, что чувствую.

Его дыхание сбивается у моих губ, словно всё, что между нами, слишком тяжело вынести. Словно я хрупкая и священная.

Когда он наконец отстраняется всего на дюйм, его лоб касается моего. В его голосе слышится боль, а слова будто вырываются из какого-то места, доступного лишь Лиаму.

— Я не знал, что способен хотеть так сильно… — Он стискивает зубы. — Но я, блядь, боюсь сделать тебе больно.

— Не сделаешь.

Его взгляд резко встречается с моим. В нём пылают желание, чувство вины и что-то ещё, гораздо более тёмное.

— Ты не понимаешь. Это больше, чем просто секс или какое-то извращенное желание. Это чистая потребность. Потребность трахнуть тебя. Чувствовать тебя. Знать, что всё это реально.

Я поднимаю руки и обхватываю его лицо ладонями.

— Это реально.

— Скажи мне, что «однажды» уже наступило, — умоляет он. — Скажи мне, что оно происходит сейчас. Сегодня.

— Сейчас, Лиам. Я люблю тебя сейчас. Сегодня, завтра и всегда.

Он издает низкий, надломленный стон. Его выдержка не дает трещину. Она разлетается вдребезги. Он целует меня так, словно пытается распробовать на вкус каждый слог того, что я только что произнесла. Не грубо. Просто отчаянно.

Отчаянно пытаясь поверить, что я жива.

Отчаянно пытаясь поверить, что я его.

И что он мой.

Он отстраняется, прищурившись.

— Скажи, если сделаю тебе больно.

— Я в порядке.

— Просто скажи мне…

Его прикосновения поначалу осторожны, словно он фиксирует каждую реакцию. Каждый звук, который я издаю. Каждый раз, когда я судорожно вдыхаю, стону или шепчу его имя.

Его тело дрожит, прижимаясь ко мне в лихорадочном голоде. Он проводит рукой по моему боку, останавливаясь чуть выше бинта. Он отстраняется, тяжело дыша.

— Я не могу рисковать…

— Можешь и рискнешь, Лиам. — Я зарываюсь пальцами в его волосы и притягиваю его обратно к себе. — Я тоже тебя хочу.

— Блядь.

Он накрывает мое тело своим: одна рука упирается рядом с моей головой, другая скользит вниз по бедру, закидывая мою ногу ему на талию. Я выгибаюсь ему навстречу, забыв о боли, прошлом, настоящем и обо всем остальном.

Он снова ласкает меня — сначала медленно, а затем осмелев и погружая в меня два пальца. Он не двигается, давая моему телу привыкнуть.

Я не могу не податься навстречу его руке, нуждаясь в большем. Нуждаясь во всем.

Он стонет, прикрывая глаза.

— Господи, Док. Я обожаю то, как ты ощущаешься. Как моментально, блядь, становишься мокрой. Для меня.

Призрак проводит большим пальцем по клитору, и мои бедра дергаются. Он делает это снова и снова. До тех пор, пока я не начинаю тяжело дышать, натираясь о его руку, отчаянно нуждаясь в разрядке.

Я знаю, что нужно быть осторожнее с раной, но не могу себя контролировать. Не могу сдержать звуки, срывающиеся с губ. Весь мой мир сосредоточен на нем и на том, что он со мной делает.

Призрак подается вперед, касаясь моих губ своими.

— Ты мне нужна. Сейчас.

Он вытаскивает пальцы, чтобы стянуть с меня трусики и раздеться самому, а затем обхватывает свой член и медленно вводит его в меня. Ощущения настолько ошеломляющие, что кружится голова. Когда я судорожно вздыхаю, он останавливается, давая мне мгновение привыкнуть. Как только я расслабляюсь, он продвигается дальше, дюйм за дюймом, пока не оказывается во мне целиком.

На мгновение Призрак замирает; его тело дрожит, на лбу выступает пот.

— Тебе лучше, блядь, сказать, если я делаю тебе больно.

Я внутренне собираюсь, но его толчки медленные и размеренные, а взгляд прикован к моему.

— Женева, — хрипит он, словно предупреждая меня. Или самого себя.

Когда я впиваюсь ногтями ему в спину, подгоняя его, он дергается. Ритм теряет свой осторожный контроль, сменяясь острой необходимостью. Его толчки становятся неистовыми. Животными.

Он хватает меня за бедро до синяков, пальцы впиваются в мягкую плоть. Каждое движение грубое и безрассудное, подчиняющее меня еще сильнее. Он снова произносит мое имя, но на этот раз не как предупреждение. А как капитуляцию.