Когда Женева сворачивает за угол и снова появляется в моем поле зрения, я прокручиваю шприц между пальцами. Не мой привычный метод, но сейчас дело не в предпочтениях. А в эффективности. В том, чтобы моя девочка выбила из этого ублюдка всё, что ей нужно, прежде чем я разделаю его, как ту индейку на День Благодарения, которой мне в детстве так и не досталось.

Шаги Картера позади нее отдаются глухим эхом — размеренные и терпеливые. Он никуда не торопится. Да и зачем? Для него она уже поймана. Просто очередная девица, свернувшая не туда, очередное тело, которое он может подмять под себя.

Интересно, продумывает ли он сейчас логистику. Куда ее отвезет. За сколько часов сумеет сломать. Развлечется ли с ней, прежде чем вручить, как аккуратно упакованный подарок, тому, кто подписал ей смертный приговор.

Перехватываю шприц покрепче; в животе сворачивается тугой узел гнева.

Не сегодня, мудак.

Женева сбавляет шаг — достаточно естественно, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно сильно, чтобы подпустить его ближе. Наблюдаю, как он сокращает дистанцию; его пальцы нервно подрагивают — руки так и чешутся ее схватить.

И тогда я бросаюсь вперед. Выныриваю из ниши в стене, как ебаный чертик из табакерки.

Картер едва успевает уловить колебание воздуха, как я уже наваливаюсь на него. Обхватываю его горло рукой, безжалостно перекрывая кислород. Он реагирует мгновенно: мышцы дергаются, руки тянутся ко мне. Он силен, как я и ожидал, но преимущество на моей стороне.

Привычным движением всаживаю иглу ему в шею, давлю на поршень и шепчу на ухо:

— Спокойной ночи, ублюдок.

Картер издает сдавленный хрип — смесь ярости и неверия. Его пальцы скрючиваются, дергаются, а затем начинают слабеть.

— Да-да, знаю, как это обидно, — бормочу я, перехватывая его удобнее, когда тело начинает обмякать. — Добро пожаловать в ад. Надеемся, тебе понравится.

Его колени подкашиваются. Тело окончательно обмякает.

Я даю ему рухнуть на землю. Едва удерживаюсь от того, чтобы пнуть его, но в последнюю секунду беру себя в руки.

Женева подходит ближе, возвышаясь над ним.

— Как-то… быстро.

Ухмыляюсь, вытирая руки о джинсы.

— Что тут скажешь? Я человек дела.

На складе холодно, воздух густой от запаха ржавчины и чего-то еще, чего-то зловещего. Может, это исходит от меня. Или от Призрака.

Помещение огромное, пустое, если не считать заброшенного кабинета в дальнем углу, нескольких сломанных деревянных ящиков и одинокого металлического стула в центре бетонного пола.

Того самого, к которому привязан Картер.

Его голова на секунду безвольно повисает, прежде чем он поднимает ее, щурясь от тусклого света единственной лампочки под потолком. На лице мелькает растерянность.

Призрак садится перед ним на корточки, на губах играет ленивая ухмылка, в руке нож.

— Проснись и пой, мудак. — Его голос звучит напевно, будто он будит старого друга.

Взгляд Картера медленно перемещается с меня на Призрака и обратно. Я вижу тот самый момент, когда в его голове всё складывается: женщина в переулке и ошибка, которую он совершил, последовав за ней.

Его взгляд останавливается на мне. Теперь он гораздо внимательнее. Расчётливее.

Я подхожу ближе. Пульс гулко отдаётся в ушах, но руки остаются неподвижными.

— Ты знаешь, кто я?

Картер секунду смотрит на меня, прежде чем его губы изгибаются в неком подобии ухмылки.

— А должен? — Его голос хриплый — одно из последствий того, чем Призрак его накачал.

Я проглатываю яд, подступающий к горлу.

— Ты убил моих родителей. Их звали Сэмюэл и Маргарет Прескотт.

Он медленно выдыхает, будто эта ситуация для него — лишь мелкое неудобство.

— Ладно.

И все. Вот его ответ. Никакого шока, никакого отрицания, но и не подтверждение. Просто, блядь, ладно.

— Почему? — спрашиваю я.

Мой голос спокоен, но под ним бушует буря. Призрак шевелится рядом со мной, безмолвный, но я чувствую исходящее от него напряжение. Он ждет, наблюдает и позволяет мне взять инициативу в свои руки.

Но готов вмешаться в ту секунду, когда он мне понадобится.

Картер медленно моргает, будто взвешивая, заслуживает ли мой вопрос хоть какого-то ответа. Затем пожимает плечами.

— Я убил много людей. — Его губы изгибаются в издевательской улыбке. — Тебе придется быть точнее.

Ярость внутри меня дает трещину, раскалываясь на нечто острое и невыносимое. Грудь стягивает. Зрение сужается в туннель. Я делаю шаг ближе, ногти впиваются в ладони, когда я сжимаю кулаки.

— Двадцать один год назад ты и двое других мужчин вломились в дом на Мейпл-драйв и зверски убили пару американцев, недавно вернувшихся из Африки. — Слова обжигают, слетая с губ. — Я хочу знать, почему и кто заказал это убийство.

— Это было давно, — говорит Картер. — Не уверен, что помню.

Мое тело каменеет.

— Ты был там. — Теперь мой голос звучит тише, пронизанный чем-то куда более опасным, чем крик. — Я видела тебя.

Ухмылка Картера меркнет, едва заметно, но я улавливаю это.

Призрак молча стоит рядом, выжидая.

— Мне было семь. У меня был плюшевый слон, которого подарил папа. — Я моргаю, погружаясь в воспоминание, как камень, падающий в глубину мутного пруда. — Мама уложила меня в ту ночь, поцеловала в лоб и сказала, что мы увидимся утром. Но потом я проснулась от того, что отец кричал ей, чтобы она бежала.

Я делаю судорожный вдох, но давлюсь воздухом.

— Сначала я не понимала, что происходит. Сползла с кровати и побежала, а в ушах все еще звенел мамин голос, велевший мне спрятаться. Я втиснулась в альков в коридоре, примыкающем к гостиной, в ту маленькую нишу, где я обычно сворачивалась калачиком с книгой или играла в куклы.

С трудом сглатываю, выдавливая из горла слова, которые не произносила вслух несколько десятилетий.

— Я видела и слышала, как вы трое разговаривали и смеялись. Моя мама рыдала, отец стонал от боли, а ковер в гостиной был забрызган кровью. Моя мама… Она была привязана к стулу. Ее волосы спутались, прилипли к лицу от слез и крови. У тебя был нож, и ты раз за разом проводил лезвием по ее руке, издеваясь над ней. Она плакала, умоляла, но тебе и остальным было плевать. — Я хмурюсь и на мгновение замираю, когда в самой тёмной части моего сознания словно что-то встаёт на место. — Вы продолжали, потому что вам что-то было нужно.

Желудок болезненно сжимается, падая вниз так быстро, что кружится голова. Комната кренится. Дыхание перехватывает, но воздух не поступает. Я словно тону, словно мне снова семь лет, я заперта в том коридорном алькове, задыхаясь от запаха крови и смерти.

— Скажите нам, где бриллианты, доктор Прескотт.

Эти слова прошивают мой череп, как выстрел. Зарытая мина, сдетонировавшая без предупреждения.

Я покачиваюсь, по краям зрения темнеет. Колени дрожат под удушающей тяжестью воспоминания, и я не могу удержаться и оседаю на пол.

— Блядь! — Призрак рывком притягивает меня к себе до того, как я успеваю упасть. Он мгновенно обхватывает меня за талию, прижимая к своей груди и удерживая мертвой хваткой, пока изучает каждый дюйм моего лица. — Женева. — Его голос звучит низко, настойчиво и властно. Моё имя звучит не как вопрос, а как приказ. — Оставайся со мной.

Слабо качаю головой, глядя ему в лицо, но на самом деле не видя его. Все тело кажется чужим, будто меня накачали наркотиками.

И я не могу…

Я, блядь, не могу дышать.

«Скажите нам, где бриллианты, доктор Прескотт».

Эти слова раздаются эхом в моей голове, снова и снова, как гребаный погребальный звон. Голос матери прорывается сквозь барьеры, которые мой разум выстраивал десятилетиями. То, как они причиняли ей боль. То, как отец пытался дотянуться до нее, и отчаяние цеплялось за него, как кровь, заливавшая его лицо.

Хватка Призрака становится крепче, пронзая мои воспоминания. Я чувствую напряжение в его теле, прижатом к моему, и то, как он держит меня — будто искренне боится, что я могу ускользнуть.