— В чем-то они были замешаны, — отрезает Призрак, его голос звучит низко и твердо. — И из-за этого стали мишенью. И чем бы это ни было, оно не умерло вместе с ними.

Он делает шаг ближе, протягивая ко мне руки, но я остаюсь на месте, глядя на него с недоверием широко распахнутыми глазами.

Голова идет кругом: кусочки головоломки моего прошлого внезапно сдвигаются, складываясь в картину, которой я никогда прежде не видела.

— Думаешь, у меня есть то, что нужно этому таинственному человеку, — шепчу я.

Молчание Призрака служит мне ответом.

Я втягиваю воздух, лихорадочно перебирая в памяти каждое воспоминание о родителях. Каждый разговор. Каждую поездку. Каждое мгновение, которое теперь кажется запятнанным тайнами, которых я не замечала.

— Но у меня ничего нет, так что будет дальше? — спрашиваю я.

— Я найду Картера. Затем он выведет меня на того, кто его нанял. И я убью его тоже.

Смотрю на Призрака, на жесткие линии его лица, на опасный блеск в глазах, и впервые с начала этого кошмара чувствую нечто иное, кроме страха.

Ярость вспыхивает внезапно — суровая и всепоглощающая. Она затапливает вены, выжигая ужас, горе и беспомощность, которые так чертовски долго сидели в моем сердце.

Мои родители не были преступниками. Не были коррупционерами. Ни для кого не представляли угрозы. И всё же кто-то приказал вырезать их в собственном доме так, словно они были пустым местом. Словно они ничего не значили.

А теперь та же таинственная фигура тянется ко мне.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и не отрываю взгляда от Призрака.

— Я хочу быть там.

Он щурится, изучая мое лицо. А затем качает головой.

— Ты не просто хочешь быть там. Ты хочешь убить его.

— Возможно.

— Ты сама не знаешь, о чем просишь.

Вздергиваю подбородок.

— Нет, знаю.

Он склоняет голову набок, разглядывая меня с той пугающей проницательностью, которая, кажется, присуща ему всегда.

— Нет, Женева. Не знаешь.

Открываю рот, чтобы возразить, но он поднимает руку, обрывая меня.

— Это не то же самое, что анализировать преступников у себя в кабинете, — мягко произносит он. — Это не какая-то теория или тематическое исследование, которое можно разбирать на части, пока в нем не появится смысл. Это кровь. Плоть. В тот момент, когда ты нажмешь на курок, пути назад уже не будет. Ты не сможешь это стереть.

Делаю глубокий вдох, стараясь сохранить голос ровным.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Я думаю, ты не знаешь, что это с тобой сделает. — Он тянется ко мне, медленно ведет пальцами вверх по моей руке, а затем они ложатся на мое горло; большой палец поглаживает место, где бешено бьется пульс. — Ты способна чувствовать, Женева. Вину. Раскаяние. Нельзя убить человека и уйти, оставшись прежней.

Вглядываюсь в его лицо; дыхание становится прерывистым и частым. Он не пытается меня напугать. Не пытается оттолкнуть. Он пытается заставить меня понять.

И я понимаю.

Знаю, что никогда не стану такой, как он — неспособной испытывать угрызения совести. Знаю, что если отниму жизнь, это будет преследовать меня вечно. Но какая альтернатива? Позволить человеку, убившему моих родителей, дышать еще хотя бы день? Это уничтожит меня.

Выпрямляю спину.

— Мне плевать, что это со мной сделает.

Его глаза темнеют, а пальцы сжимаются на моей шее.

— Возможно. Но мне нет.

Эти слова — как стрела в сердце. От внезапно нахлынувшей нежности в груди начинает щемить.

— Я знаю, что тебе не плевать.

— Правда?

— Да, — со смиренным вздохом отвечаю я. — Это видно во всем, что ты делаешь.

Призрак не шевелится, не моргает, только смотрит на меня с этой своей тихой, пугающей пронзительностью, словно ищет хоть малейший намек на сомнение. Если и ищет, то не найдет. Наконец, он выдыхает, качая головой.

— Ты уверена насчет Картера?

— Я смогу жить с сожалением. Но не смогу жить с собой, если ничего не сделаю.

— Ты будешь чертовски это ненавидеть.

Хмурюсь.

— А если нет?

Его пальцы сжимаются сильнее, всего на секунду.

— Тогда тебе придется признать, что мы — две стороны одной медали.

Я хочу это отрицать. Хочу сказать ему, что он ошибается. Что я никогда не стану такой, как он. И никогда не буду смотреть на жизнь так, как он — как на то, что можно забрать и выбросить, не задумываясь ни на секунду.

Но это было бы ложью.

Потому что я точно знаю: когда настанет момент, когда Доминик Картер окажется у меня на мушке, я не стану колебаться.

Делаю шаг назад, нуждаясь в пространстве, но Призрак следует за мной, сокращая дистанцию, словно отказываясь позволить мне ускользнуть от этого момента. От него.

— Ты ведь уже думаешь об этом? — спрашивает он.

Отвожу взгляд.

— О чем?

— О том, каково это будет. — Он смотрит на меня своим всезнающим взглядом. — О мгновении до. И мгновении после.

Он прав. Я уже представляю всё. Лицо Картера, страх в его глазах, когда он поймет, что не уйдет живым. Кровь и наступающую после тишину.

Качаю головой.

— Я не хочу быть такой.

— Думаешь, я хотел стать таким?

Открываю рот, но не нахожу слов и снова закрываю. Никто не выбирает такой путь. Никто не просыпается однажды утром с решением променять свою человечность на безумие.

— Если я сделаю это, Призрак… если нажму на курок и не почувствую сожаления, что тогда?

Долгое мгновение он изучает меня, а затем поднимает руку: пальцы скользят по моему подбородку, приподнимая лицо, чтобы я не могла уклониться от его взгляда.

— Тогда ты поймешь, что другого выбора никогда и не было.

— С тобой произошло то же самое? — спрашиваю я; слова срываются с языка сами собой. — Это как-то связано с Эбби?

Эбби.

Блядь.

Я знал, что когда-нибудь Женева о ней заговорит. Она как гребаный скальпель — прорезает меня насквозь, вскрывает, обнажая нервы, которые, как оказалось, всё ещё воспалены.

Медленно выдыхаю, разминая плечи, и подхожу к окну, сжимая руки в кулаки. Внизу раскинулся город, сияющий во тьме, но я его не вижу. Перед глазами лишь другая ночь. Другой дом. Другая версия меня — маленькая, слабая и, блядь, слишком опоздавшая, чтобы предотвратить случившееся.

Не хочу туда возвращаться.

Но память всё равно тянет меня обратно.

Эбби. Три года. Светлые волосы, казавшиеся почти белыми в лунном свете. Карие глаза, слишком большие для крошечного личика. И звонкий смех, прорезавший самые мрачные углы нашего дома, будто ему вообще там было место.

И отец. Демон, чьи кулаки стали моим бременем, моим крестом, который я нес, потому что пока он бил меня, он не трогал её.

Но однажды ночью очередь дошла и до неё.

Сглатываю и тру челюсть, пытаясь отогнать воспоминание. Бесполезно. Это, блядь, никогда не работает.

За спиной шевелится Женева. Она всё ещё смотрит. Я чувствую это. Чувствую, как её взгляд ползёт по моей спине — ищет, ждёт, требует от меня того, чего я дать не могу.

Я качаю головой.

— Поздно. Ложись спать, Женева.

После короткой паузы она тихо вздыхает.

— Призрак...

— Я сказал, ложись спать.

— Ладно, но пойдем со мной.

Она тянется ко мне и касается плеча — едва ощутимо, но я чувствую это где-то в глубине души. С ней так всегда.

Женева не ломает меня силой. Даже не пытается. Она просто остается собой. И этого достаточно, чтобы меня уничтожить.

Я медленно, размеренно выдыхаю, прежде чем наконец повернуться к ней. В её глазах усталость, но вместе с ней и решимость, а взгляд потемнел от всего, что она сейчас переживает. Я вижу это. Ужас от того, что ей пришлось стать свидетелем жестокого убийства собственных родителей. Не знаю, как ей удалось столько лет жить с этим и не сойти с ума. Потому что в ту ночь, когда убили Эбби, я сам был погружён в безумие.