Бенедетто с театральным жестом швыряет пакет с попкорном на стол.

— Шоу начинается, — произносит он, когда из динамиков раздаётся заставка новостного выпуска.

Женева не моргает. Молчит. Она просто подаётся вперёд, словно готовясь к удару, который никто другой в этой комнате не прочувствует так, как она. И это правда.

Я сажусь рядом, достаточно близко, чтобы слышать, как сбивается её дыхание. Не прикасаюсь к ней. Пока нет. Мне нужно увидеть, что это с ней сделает. Разорвёт ли её изнутри или, наоборот, поможет залечить старую рану. Потому что дело не только в падении Стэнтона.

Дело в том, освободит ли её правда или лишь докажет, что от некоторых призраков невозможно избавиться.

— Экстренные новости. Этим вечером всплыли шокирующие обвинения в адрес известного филантропа и бывшего топ-менеджера энергетической компании Виктора Стэнтона…

На экране мелькает нарезка — архивные снимки Стэнтона, пожимающего руки сенаторам, перерезающего ленточки, выступающего с речами. Затем тон меняется. Слитая служебная записка. Размытое видео, на котором мужчина тащит ящики на незарегистрированную закрытую территорию. Финансовые отчёты с обведёнными красным цифрами и отметками времени. И даже спутниковый снимок одной из его шахт.

Бенедетто тихо присвистывает.

— Чёрт. Она не стала мелочиться.

Сара одаривает его волчьей ухмылкой.

— С чего бы? Он заслужил каждый заголовок.

Я ничего не говорю. Я слишком сосредоточен на Женеве.

Желваки на её скулах играют, зубы стиснуты. Но её глаза — они остекленели. Не от грусти. А от того чувства восстановления справедливости, которое совершенно не ощущается как победа. От такого чувства, будто стоишь на руинах дома своего детства и понимаешь, что пожара оказалось недостаточно, чтобы уничтожить воспоминания.

Репортёр продолжает.

— …анонимные источники утверждают, что Стэнтон сознательно переводил средства через подставные компании, связанные с незаконной добычей полезных ископаемых в Восточной Африке, используя принудительный труд для добычи алмазов, которые затем продавались на чёрном рынке. Информатор изнутри подтвердил эти данные, что указывает на длившееся десятилетиями сокрытие преступлений с санкции…

Женева выдыхает так, словно задерживала дыхание с той самой секунды, как погибли её родители. Медленно и уверенно накрываю её ладонь своей. Она не отстраняется. Просто сплетает наши пальцы, не глядя на меня.

Сара всё ещё что-то говорит: о реакции в соцсетях, вирусных хэштегах и статьях, которые одна за другой выходят в топ. Бенедетто уже прикончил половину попкорна. Но всё это не имеет значения.

Не для Женевы.

Для неё это всегда было чем-то бóльшим, чем просто заголовки. Это была кровь. Это был кошмар. Это была она, стоящая на пепелище своего прошлого и решающая, сможет ли жить с той ценой, которую пришлось заплатить за правосудие.

— Это уже настоящий пожар, — говорит Сара, постукивая по телефону, словно следит за котировками акций. — Трое крупных спонсоров уже отозвали поддержку его фонда. Его пресс-секретарь до сих пор не сделал заявления, а значит, они там лихорадочно пытаются придумать, как всё это разрулить. К утру от него будут шарахаться все.

Бенедетто фыркает.

— К утру? От него уже шарахаются. Удивляюсь, что этот тип ещё не купил билет в один конец куда-нибудь, где его никто не найдёт, и не спалил по дороге свой «Бентли».

Сара подмигивает мне.

— Хорошо придумано.

Я киваю ей.

Бенедетто отправляет в рот ещё горсть попкорна.

— Итак, подведём итог: весь мир считает его монстром, его ближайшее окружение в панике, а половина интернета уже вынесла ему приговор в суде общественного мнения.

— Его поимели, — констатирует Сара.

— Без смазки и стоп-слова, — соглашается Бенедетто.

Я откидываюсь в кресле, но не свожу глаз с Женевы.

С начала выпуска она не сказала ни слова. И до сих пор молчит. Смотрит на экран так, словно тот ей что-то должен. Или словно сама не уверена, получила ли то, чего хотела.

— Ему не удастся из этого выбраться, — тихо говорю я ей.

Бенедетто слышит меня.

— Не удастся. Особенно после следующего этапа.

Женева по-прежнему молчит. Теперь она крепче сжимает мою руку, ногти впиваются в кожу. Словно боится, что, стоит ей отпустить меня, и она снова провалится в прошлое.

— Ты со мной? — спрашиваю мягко.

Её губы приоткрываются, словно она хочет ответить. Но слова не даются. Она лишь едва заметно кивает.

Пока этого достаточно.

Но я знаю этот взгляд. Это ещё не конец. Не сейчас.

Спустя час мы с Женевой остаёмся одни. Она так и не сдвинулась с места на диване. Лишь поджала ноги и обхватила себя руками, словно в попытке удержать внутри всё, что грозит выплеснуться наружу. Свечение от телевизора заливает её статичным светом, пока в заголовках раз за разом прокручиваются кадры того, как рушится безупречная жизнь Стэнтона.

Когда Женева нарушает тишину, её голос звучит так тихо, что я почти не слышу.

— Он придёт за нами?

— Нет, — говорю я, поворачиваясь и встречаясь с ней взглядом.

Она изучает моё лицо, словно пытается подловить на лжи.

— Ты уверен?

— Сейчас он под микроскопом. За ним наблюдают все: инвесторы, совет директоров, пресса, общественность. Если он хотя бы посмотрит в нашу сторону, это поднимет тревогу. Кто-нибудь пойдёт по следу, и всё приведёт прямо к нему, породив новые вопросы, которых он хочет избежать.

Она закусывает нижнюю губу.

— Значит, он просто затаится? Будет ждать, пока шумиха уляжется?

Я качаю головой.

— Он запаникует. А потом начнёт строить планы. Но это ничего не меняет.

Она хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

— Он не будет ждать подвоха. Не так быстро. И не тогда, когда к нему приковано всеобщее внимание. Он будет уверен, что мы подождём, что сначала спланируем всё. Пойдем законным путем.

— А мы не будем ждать?

Улыбаюсь, качая головой.

— Нет, Док. Не будем.

— Значит, мы скоро его убьем?

— Да, прежде чем он успеет вернуть себе контроль.

Она медленно кивает, нахмурив лоб.

— Тогда это нужно сделать в ближайшие четыре дня, пока у меня не закончился отпуск.

Я тихо усмехаюсь и тянусь к её руке, чувствуя, как под кожей всё ещё тлеет жажда насилия.

— Не переживай. Я собираюсь как следует использовать оставшееся время.

Она вздыхает и кивает в сторону телевизора.

— Почему мне не становится легче?

Я не отвечаю сразу. Она задаёт тот же вопрос, который когда-то задавал себе я, когда отомстил за Эбби и после этого чувствовал лишь пустоту.

— Потому что правосудие не возвращает всё на круги своя, — тихо говорю я. — Оно лишь не позволяет сделать ещё хуже.

Она медленно кивает, глядя куда-то вдаль.

— А его убийство… думаешь, это поможет?

Я долго смотрю на неё.

— Думаю, это поставит точку. И иногда это самое близкое к покою, что нам удаётся получить.

Призрак раскладывает чертеж на столе, словно это ритуал. Безмолвное объявление войны. Бумага потерта по краям, но линии четкие. Точные. Прямо как он сам.

— Это частная резиденция, — говорит он, постукивая по углу плана кончиком черной ручки. — На побережье. Примыкает к скале. Камеры здесь, здесь и здесь. — Он обводит каждую точку. — Датчики движения тянутся вдоль нижней тропы. Сторона пляжа — самое слабое место.

Я подаюсь вперед, изучая нарисованный чернилами Атлантический океан.

— Ты уже провел разведку?

Он коротко кивает.

— Три ночи. Две пробные вылазки. У него на территории минимум восьмеро, — говорит Призрак, постукивая по периметру кончиком ручки. — Четверо патрулируют вдоль забора. Двое у ворот. Еще двое ближе к самому дому. Плюс неизвестно сколько внутри. Частная охрана, не государственная.

Бенедетто подается вперед.