— Мне это не нравится, — бормочет он.

Моргаю, глядя на него.

— Что именно?

Он прижимает большой палец к точке моего пульса, словно нуждаясь в простом напоминании, что я жива.

— То, что ты в опасности, — тихо отвечает он.

От намека на уязвимость в его голосе щемит в груди. Призрак всегда был уверен в себе. До раздражения. Отчасти это может быть связано с его властью над семьей Мэлоун, но, думаю, истинная причина кроется глубже. Как сказал Бенедетто: Призрак создает безвыходные ситуации, чтобы гарантировать нужный исход.

Моя жизнь — или смерть — это единственное, что ему неподвластно.

Призрак срывает бейсболку и швыряет ее на журнальный столик, после чего проводит рукой по волосам.

— Маркус Телфорд. Это он вытащил Скиннера из тюрьмы.

Я слегка выпрямляюсь.

— Кто он вообще такой?

Призрак снова берет меня за запястье. Хватка не причиняет боли, но она достаточно твердая, чтобы напомнить о силе, скрытой под кожей.

— Он «решала», работает на кого-то влиятельного.

Тяжело сглатываю.

— И?

Призрак подается вперед, касаясь губами края моего уха.

— Я разорву его на части и доставлю каждый кусок его нанимателю. А потом проделаю то же самое с ним.

Мне стоило бы взглянуть в лицо реальности: все, что Призрак сделал и что планирует сделать — незаконно. Стоило бы подумать о Телфорде и о том, что он все еще меня ищет. И о том, что кто-то стоящий над ним обладает властью освободить известного насильника с намерением меня убить.

Но все, на чем я могу сосредоточиться — это Призрак.

То, как его мышцы напрягаются от удовольствия при каждом прикосновении. Как его взгляд блуждает по моему телу, словно одного лишь моего вида достаточно, чтобы поддерживать в нем жизнь. Как наша связь стала смыслом его существования.

— Я этого так не оставлю, — хрипло бормочет Призрак.

Медленно киваю. Алкоголь в сочетании с жаром его тела, находящегося так близко, мешает сосредоточиться.

— Знаю.

— Тогда что не так?

Хмурюсь.

— Ничего.

Пальцы смыкаются на моем горле, большой палец проводит по изгибу шеи.

— Женева… ты боишься, что я не вернусь?

Замираю, часто моргая.

Боюсь ли я этого? Да, но не знаю, как это сказать. Как признаться. И главное, если я признаюсь, понятия не имею, как это на мне отразится.

— Я смотрю на тебя так же, как и всегда, — произношу с дразнящей ноткой в голосе. — Потому что ты психопат с комплексом бога.

Его губы дергаются.

— Мило.

— Я стараюсь.

Призрак не двигается, даже не моргает, продолжая изучать меня с пугающей пронзительностью. Всегда наблюдает, просчитывает и препарирует. Читает меня так, как я, наверное, никогда не смогу читать его.

Я хочу спросить, о чем он думает. Что видит, когда смотрит на меня. Но проглатываю готовые сорваться с языка слова, слишком остро ощущая хватку на горле. Как и его присутствие, это прикосновение не позволяет его игнорировать.

С тяжёлым вздохом он всё-таки отпускает меня. Я наклоняюсь вперёд, ставлю бокал на журнальный столик и ещё несколько секунд не убираю с него руку, цепляясь за стекло чуть дольше, чем нужно. Мне отчаянно нужна эта короткая передышка от его пристального взгляда. Я не могу понять, почему он так действует на меня. Потому ли, что он видит во мне то, что я сама предпочла бы скрыть? Или потому, что его взгляд медленно скользит по моему лицу и телу, разжигая во мне желание, такое же безудержное, какое я вижу в его собственных глазах?

Я выдыхаю и заставляю себя встретиться с ним взглядом.

— Что?

Уголки его губ слегка приподнимаются. В его улыбке читается ленивое удовольствие, но под ним скрывается что-то ещё.

Что-то хищное.

— Ты и сама знаешь, — бормочет он.

Знаю. Потому что мы уже проходили это: я хожу кругами вокруг своего желания к нему, пока он меня не поймает, и тогда я сдаюсь. Это момент перед тем, как его тело вожмется в мое, а руки стиснут бедра, пригвождая к месту, пока он будет трахать меня так, словно не выносит одной мысли, что до меня мог бы дотронуться кто-то другой. Потому что именно таков Призрак. Его собственничество не поддаётся никакой логике. Но моё тело понимает его без слов.

И жаждет этого.

Он тихо хмыкает, и медленно проводит пальцами по моей шее.

— Хочешь знать, почему я так на тебя смотрю, Док? Потому что я в точности знаю, как ты выглядишь подо мной. Знаю, как звучишь, когда умоляешь. И знаю твой вкус, когда ты кончаешь.

Ноги непроизвольно сжимаются, когда воспоминания обрушиваются все разом. Призрак ухмыляется, словно видит каждую мысль, мелькающую на моем лице. Словно чувствует, как мое тело отзывается на него, как бы сильно я ни пыталась это скрыть.

— Отрицай, — произносит он, его дыхание овевает мои губы. — Давай, блядь. Скажи, что тебе не нравится, как я тебя трахаю. Не нравится, когда заливаю тебя спермой. Что не выносишь мысли о том, как я снова растягиваю твою киску. Скажи это, и я тебе поверю.

От его слов всё внутри меня невольно сжимается.

— Я и не отрицаю, — отвечаю, с трудом переводя дыхание.

— Тогда почему мы все еще разговариваем?

Призрак не ждет ответа. Он никогда не ждет.

Ладонь скользит вверх по моему горлу, большой палец надавливает прямо под челюстью, запрокидывая мою голову и обнажая шею. На секунду он изучает меня, в ореховых глазах горит яркий огонь, будто решает, как именно хочет меня трахнуть.

Едва успеваю сделать вдох, как его губы накрывают мои. Это не поцелуй. Это обладание.

Зубы, язык, жар прижатого вплотную тела — он словно пытается проникнуть под кожу, желая завладеть мной изнутри. Я всхлипываю прямо ему в губы, пальцы сминают рубашку, притягивая к себе. Мне нужно, чтобы он был еще ближе.

Призрак рычит, будто изголодался по мне. Руки блуждают повсюду. На бедрах, на талии, зарываются в волосы; он дергает мою голову назад, углубляя поцелуй. Язык трется о мой, едва сдерживаемый, питаясь моей реакцией.

— Ты сводишь меня с ума, блядь, — хрипит он, губы спускаются по челюсти, зубы царапают кожу на пульсе. — Скажи, что я нужен тебе так же, как ты нужна мне.

Пытаюсь ответить, но он действует слишком быстро — запрокидывает мою голову еще сильнее, заставляя смотреть только на него. Его глаза прожигают насквозь, свирепые и безжалостные.

— Скажи это, блядь.

— Ты мне нужен, Призрак.

Как только слова срываются с губ, между нами что-то меняется. Зрачки Призрака сужаются, пальцы впиваются в кожу до боли. Вырывается судорожный выдох, резкий и неровный, а затем он снова обрушивается на мой рот. Только на этот раз это не доминирование.

Это поклонение.

Он относится ко мне как к чему-то святому и неприкосновенному, но при этом не может удержаться, чтобы не осквернить. Словно чем сильнее он поглощает меня, тем ближе становится к собственному спасению.

Призрак сделал меня своей религией.

Я чувствую это в его прикосновениях. В том, как его ладони скользят по моей коже с благоговением и трепетом, запоминая меня, словно молитву, прошептанную в темноте. В нем нет ни колебаний, ни сомнений. Только вера. Первобытная, пугающая вера в то, что я — его. А он — мой.

Его поцелуи — это молитва. Отчаянная. Страстная. Мольба и обещание, завернутые в грех. Его тело — алтарь, воздвигнутый для разрушения и контроля, но он добровольно складывает его к моим ногам.

И только к моим.

Он цепляется за меня с такой абсолютной преданностью, что становится страшно. Потому что такая вера не дрогнет. В ней нет места сомнениям.

А подобная вера?

Она обжигает.

Поглощает.

И способна уничтожить всё на своём пути.

Но Призрак не боится разрушения. Он приветствует его. Живёт им.

Поэтому, если ради того, чтобы быть со мной, придётся сжечь весь мир, он не дрогнув поднесёт спичку к огню. Ведь в его понимании я стою пожара.

Я стою всего.