— Заставь его заткнуться, — бросаю ей. — Нам нужно пять минут.

Она коротко кивает и прижимает острие к горлу Стэнтона. Неглубоко, но вполне достаточно, чтобы он мигом заткнулся.

Поворачиваюсь к Бенедетто:

— Встретим их до того, как они постучат.

Он приоткрывает дверь, выглядывает наружу, а затем переводит взгляд на меня.

— Я беру тех двоих слева. На тебе самый прыткий.

— Понял.

Мы выскальзываем из кабинета в коридор, минуя бесценные картины и полированный мрамор. Охранники появляются в поле зрения, что-то обсуждая между собой, держа руки возле поясов, но ещё не подняв их.

Я оказываюсь рядом со своим раньше, чем он успевает повернуть голову. Одной рукой зажимаю ему рот, другой всаживаю нож точно в бок, между рёбрами, направляя лезвие вверх. Он дёргается один раз и падает.

Бенедетто уже добивает своего второго.

Три трупа за двадцать секунд.

Мы оттаскиваем их в служебный коридор и бросаем там бесформенными кучами.

Бенедетто вытирает клинок о пиджак одного из убитых.

— Достаточно тихо для тебя?

— Сойдет.

Он фыркает:

— Говорит парень, который убил одного за то же время, что я потратил на двоих.

С вытертыми клинками мы возвращаемся в кабинет. В венах до сих пор пульсирует адреналин. Вот только Женева изменилась. Она по-прежнему стоит на ногах, зажимая в руке нож, рубашка перепачкана кровью, но взгляд у нее совершенно потерянный.

— Женева? — Я быстро пересекаю комнату и беру ее за локоть.

Она не отстраняется, но хватка на рукояти ножа слабеет. Для меня этого достаточно.

Многозначительно переглянувшись с Бенедетто, я вывожу ее в коридор, подальше от запаха Стэнтона и пропитанного медью воздуха. Захлопываю за нами дверь.

Она сдавленно дышит, словно ей не хватает воздуха.

— В этом нет никакого смысла. Я думала… что именно я должна с ним покончить, но этого мало. Его смерть не вернет их. И мне не становится легче. Я не чувствую вообще ничего. Только усталость. Я так, блядь, устала.

Наши взгляды встречаются. Ее глаза широко раскрыты, в них плещется отчаяние. Она словно ищет ответы и не может их найти. Я беру ее лицо в ладони, стирая большим пальцем брызги крови с щеки.

— Потому что правосудие не исцеляет. Оно лишь даёт тебе тишину, в которой можно оплакать утрату.

Ее нижняя губа дрожит.

— Тебе не обязательно его убивать, — говорю я. — Тебе нужно лишь пережить его. И ты это сделала. Ты уже победила.

Она медленно кивает.

— Тебе стоит довести месть до конца, но не для того, чтобы почувствовать себя лучше, — продолжаю я. — Не для того, чтобы стереть боль. Сделай это, потому что он отнял у тебя всё. Так ты убедишься, что он больше никогда и ничего ни у кого не отнимет.

Я не двигаюсь с места. Просто смотрю на нее. И замечаю тот самый миг, когда она принимает решение.

Женева выпрямляется, расправляя плечи. В каждом ее движении сквозит не ярость или жажда мести, а абсолютная ясность. Та самая, которая приходит, когда наконец осознаешь: поставить точку — это не шанс. Это осознанный выбор.

Она бросает на меня последний взгляд, затем разворачивается и идет обратно в кабинет. Я следую попятам — ее вечная тень.

Заслышав шаги, Стэнтон приподнимает голову. Его лицо пепельно-серое, грудь судорожно вздымается от коротких, поверхностных вдохов. Кровь темным пятном расползается по рубашке, напоминая огромный синяк.

Женева пересекает комнату размеренным шагом. Никаких колебаний, нож снова намертво зажат в руке. Стэнтон вздрагивает, с его губ срываются едва различимые слова. Возможно, очередные извинения. А может, молитва. Не имеет значения.

Она заходит ему за спину и проводит лезвием по горлу. Движение настолько выверенное и точное, что больше напоминает нежную ласку. Стэнтон судорожно хватает ртом воздух. Его тело содрогается, и на грудь широкими алыми лентами хлещет кровь. А затем он заваливается вперед — безжизненный и больше ничего не значащий.

Конец.

Женева стоит неподвижно. Лишь безотрывно смотрит на труп. Я подхожу со спины, кладу ладонь ей на затылок и притягиваю к себе.

— Всё кончено, — бормочу я.

Она делает долгий, протяжный выдох.

— Он больше ничего у меня не отнимет.

— Нет. Не отнимет.

Бенедетто кивает в сторону тела Стэнтона.

— Отличная работа, Док.

Горло сжимается. Не знаю, поблагодарить его или блевануть.

Призрак молча стоит рядом, непроницаемый, как и всегда, но в его взгляде появилась жесткость. Что-то, говорящее мне, что этот момент значит больше, чем просто очередной труп на полу. Для меня это так и есть, но его это не должно было так сильно задеть.

Бенедетто бросает взгляд на коридор, затем снова на нас.

— Время вышло. Охрана с минуты на минуту сделает еще один обход. Если хотим уйти чисто, нужно делать это прямо сейчас.

Я киваю, но конечности налились свинцом. Когда я не двигаюсь с места, инициативу берет на себя Призрак. Положив ладонь мне на затылок, он направляет меня к двери.

— Ты сделала то, зачем пришла, — тихо говорит он. — Осознаешь всё позже.

— Хорошо.

Мы следуем за Бенедетто по коридору, мимо портретов мёртвых мужчин, которые когда-то считали себя неприкосновенными. Сердце гулко бьётся о рёбра, и дело не только в адреналине. Я чувствую, что что-то не так. Списываю это на последствия того, что только что совершила, и отгоняю эту мысль.

Когда мы доходим до конца коридора, Бенедетто отключает заднюю панель сигнализации и открывает стеклянную дверь, ведущую на заднюю террасу. Соленый воздух прочищает мозги, но недостаточно быстро.

В темноте скользят пять фигур; их ботинки бесшумно ступают по камню, оружие наготове. Внутри все обрывается.

— Гости, — бормочет Призрак, уже срываясь с места.

Все происходит быстро. Призрак бросается на двоих ближайших, его клинок сверкает в лунном свете. Один падает с перерезанным горлом, а второй едва успевает среагировать, как Призрак всаживает лезвие ему под ребра.

Бенедетто кидается вправо, выхватывая оба пистолета с той непринуждённой грацией, которая приходит лишь после целой жизни, проведённой в преступном мире. Первый охранник падает, не успев поднять оружие. Второй бросается на него с рычанием, но Бенедетто оказывается быстрее. Один выстрел в ногу, второй — точно в грудь.

Отступая, я осматриваю пространство в поисках последнего человека. И нахожу его. Прямо у меня за спиной. Его дыхание касается моей шеи.

Я выворачиваюсь слишком поздно. Он обвивает меня рукой, к горлу прижимается холодная сталь. Призрак выкрикивает мое имя, но я не могу обращать на него внимание. Есть только тяжесть лезвия и жестокая хватка на моей талии.

Я переношу вес тела, как показывал мне Призрак, и врезаюсь локтем мужчине в рёбра. Он хрипит, его хватка на мгновение ослабевает, и мне этого достаточно. Я разворачиваюсь в его захвате, хватаю его за запястье и выворачиваю руку, пока пальцы не разжимаются и нож не оказывается у меня.

Правило номер шесть: Убивай осознанно или не убивай вовсе.

Я вонзаю нож в нападавшего, глубоко погружая лезвие. Его дыхание обрывается, глаза широко раскрываются от шока, и он падает. Я вырываюсь из его хватки, тяжело дыша; рукоять скользит в руке.

Призрак оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за руки, удерживая на ногах. Его взгляд лихорадочно скользит по моему лицу.

— Господи, Женева…

Я всё ещё дрожу, и весь пережитый всплеск обрушивается на меня разом, солёный морской ветер смешивается с отвратительным привкусом страха во рту.

Бенедетто отбрасывает ногой тело и перезаряжает оружие.

— Нам нужно уходить. Живо.

Призрак не отпускает. Его руки по-прежнему сжимают мои предплечья — теперь уже твердо, но нежно, большой палец поглаживает кожу, словно он пытается успокоить не только меня, но и себя. Он всматривается мне в лицо, его напряженный взгляд немного смягчается, но страх никуда не уходит.