И я буду делать это, пока не стану достаточно взрослым, чтобы увезти нас отсюда.

Вот почему я не плачу, когда от его удара наотмашь отлетаю в другой конец комнаты. Почему не вздрагиваю, когда ребра хрустят под тяжестью его ботинка. Почему поднимаюсь на ноги, снова и снова, пока по краям зрения не темнеет, тело не молит о пощаде, а кровь не пачкает пол.

Потому что я могу это вынести.

А пока я это выношу, Эбби в безопасности. Таково правило. Так работает эта игра.

Но тут я слышу звук. Эбби всхлипывает от боли. И это вдребезги разбивает всё.

Мое сердце.

Мою душу.

Мой, блядь, разум.

Я цепенею, боль в конечностях исчезает, сменяясь первобытным ужасом при виде отцовских рук на ней. Пытаюсь пошевелиться, встать, но ноги подкашиваются. Комната кренится, зрение меркнет.

Открываю рот, чтобы закричать, велеть ему остановиться, сказать матери сделать хоть что-нибудь, но наружу вырывается только кровь. Эбби кричит, крошечное тельце бьется, когда он хватает ее за руку, тряся, как тряпичную куклу. Она рыдает, зовя на помощь. Выкрикивает сквозь слезы мое имя.

— Лиам!

Скребу ногтями пол, пытаясь подтащить себя вперед.

Пожалуйста… пожалуйста, только дай мне добраться до неё. Позволь принять наказание на себя, пока не стало слишком поздно.

— Отпусти её! — хриплю я, захлёбываясь кровью. — Бей меня! Убей меня!

Обрушивается первый удар, и крик Эбби разрывает меня изнутри. Я отчаяннее пытаюсь подняться, собирая остатки воли в кулак, и ползу по полу, оставляя за собой кровавый след.

Но внезапно это уже не Эбби.

Волосы темнеют. Мягкие черты заостряются. И голос, зовущий меня, звучит иначе.

Это Женева.

Она в отцовской хватке, его пальцы сомкнулись на ее горле. Мир сдвигается, жестоко искажаясь, дом тает, уступая место теням. По краям зрения мутнеет, но я все равно вижу ее. Вижу, как он причиняет ей боль.

Лицо отца превращается в лицо Маркуса Телфорда. Женева отбивается ногами, царапает его руку, задыхаясь, а я не могу пошевелиться. Тянусь к ней, конечности отяжелели, тело неповоротливое, словно бреду сквозь цемент.

Телфорд скалится. И когда он сжимает хватку, воздух пронзает тошнотворный хруст.

Женева обмякает.

Дыхание останавливается. В глазах темнеет. Из моей груди, нет, из самой, блядь, души вырывается крик.

— Призрак, проснись!

Глаза резко открываются. Прекрасное лицо Женевы нависает надо мной, ее взгляд полон паники. Я дергаюсь, хватая ртом воздух, наполовину все еще застрявший в самом темном углу своего сознания. Пульс грохочет, скользкая от пота грудь тяжело вздымается от попыток вдохнуть.

Требуется секунда, чтобы осознать, где я. Знакомый запах постельного белья Женевы. Тишина комнаты. Тяжесть ее тела, прижатого к моему.

Моргаю снова и снова, пытаясь заставить реальность обрести четкость, но все еще слышу крики Эбби. Все еще вижу безжизненное тело Женевы.

Женева берёт моё лицо в ладони. Её руки дрожат, но голос звучит мягко и уверенно.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Я рядом. Это было не по-настоящему. Просто кошмар.

Я не отвечаю. Не могу, потому что она не понимает. Это был не кошмар.

Это было воспоминание.

За которым последовало то, что может стать реальностью.

Женева не убирает руки, большие пальцы мягко поглаживают кожу, словно пытаясь выманить меня обратно в настоящее. Обратно к ней.

Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ее прикосновениях и ровном ритме ее дыхания. Пытаюсь позволить этому вытеснить крики, все еще отдающиеся эхом в голове, некоторые из которых — мои собственные.

Женева жива.

Эбби — нет.

Это осознание давит на меня, скручивая что-то глубоко в груди. Делаю вдох, медленный и контролируемый, а затем убираю ладони Женевы от своего лица.

Она не протестует, но и не отстраняется. Я сажусь на кровати, провожу ладонью по лицу, затем упираюсь локтями в колени, цепляясь за ощущение матраса под собой, чтобы окончательно вернуться в реальность. Всё моё тело сковано, натянуто, как струна, будто ждёт нового удара.

Нового провала.

Не знаю, что бы я сделал, не будь Женевы сейчас рядом. Если бы ее отняли у меня так же, как Эбби.

Я не буду об этом думать.

Женева шевелится, подтягивая колени к груди.

— Хочешь поговорить об этом?

Качаю головой.

Не сейчас. Возможно, никогда.

Она выдыхает, но без капли разочарования. Только принятие. Тихое понимание.

— Хорошо, — бормочет она.

Смотрю на нее краем глаза. Она сидит близко, но не прикасается. Дает мне пространство, не оставляя в одиночестве. Ее понимание, глубокое и ненавязчивое — вот что делает ее особенной. Идеальной для меня.

Спустя какое-то время я тянусь к ней, обхватываю пальцами лодыжку, рассеянно поглаживая кожу большим пальцем. Не потому, что нужно что-то контролировать. Не потому, что нуждаюсь в ее подчинении.

А потому, что мне необходимо ее чувствовать.

Она не напрягается и ни о чем не спрашивает. Просто сидит рядом, дыхание ровное, ее присутствие впитывается в мою кожу, успокаивая. Уставившись в пол, наблюдаю, как тянутся тени в мягком свете луны. Тело все еще гудит от адреналина, жестокой энергии, которой некуда выплеснуться. Пальцы подрагивают на ее коже.

Она чуть шевелится.

— Ты дрожишь.

Шумно выдыхаю, заставляя руки замереть.

— Я в порядке.

Ложь. На которой она меня не ловит.

Вместо этого наблюдает за мной, как и всегда, своими проницательными, умными глазами, считывая каждый вдох, каждую вспышку напряжения в мышцах. Я чувствую, как она меня анализирует, систематизируя каждую мою реакцию, каждую секунду молчания.

— Они часто тебе снятся? — тихо спрашивает она.

Я не отвечаю. По правде говоря, я мало сплю. Недостаточно для того, чтобы кошмары приходили так часто, как должны бы. Но если приходят, то именно такие. Настолько реальные, настолько осязаемые, что требуется уйма времени, чтобы пробиться обратно в настоящее.

Отпускаю ее лодыжку, разминая пальцы, и откидываюсь на изголовье кровати. Простыни влажные от пота, мой пульс все еще скачет. Ненавижу это чувство.

Женева выпрямляется, чтобы сесть ровно, после чего смотрит на меня, словно чего-то ждет. Не знаю, на что она рассчитывает.

Я провожу рукой по лицу.

— Тебе лучше лечь спать.

— А как же ты?

Перевожу на нее взгляд, скользя по лицу, растрепанным волнам волос, мягкому изгибу губ. Она великолепна. Более того, она моя. И от одной мысли о том, чтобы снова закрыть глаза — увидеть ее такой, какой я видел Эбби, — желудок сводит судорогой.

— Я не устал, — бормочу в ответ.

Ложь. И снова она не акцентирует на на ней внимания. Лишь вздыхает, потирая руку.

— Призрак...

Я знаю этот тон. Эту осторожную, размеренную интонацию, которую она использует, пытаясь заставить меня раскрыться. Но прямо сейчас я не хочу, чтобы меня изучали. Не хочу, чтобы меня понимали. Я просто хочу ее.

Поэтому делаю единственное, что имеет смысл.

Тянусь к ней.

Женева едва успевает среагировать, когда я рывком усаживаю ее себе на колени, сжимая бедра и вжимая в себя. Она тихо ахает, упираясь руками мне в грудь, но не останавливает.

Она никогда меня не останавливает.

Утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая аромат. Виски. Магнолия. Что-то абсолютно женственное.

Моя Женева.

Она чуть расслабляется, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Все хорошо, — шепчет она. — Я здесь.

В ответ прижимаюсь губами к ее горлу, чувствуя под ними ровный стук пульса.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

Бенедетто тасует колоду с привычной легкостью, карты скользят между пальцами четко и без усилий. Никаких лишних финтов. Только чистая, механическая точность.

Он хорош.

Не только потому, что часто играет, но и потому, что играет ради победы. Жаль его разочаровывать, но я тоже.