Повисает тишина; я собираюсь с духом. Сама не знаю, о чем хочу спросить, знаю лишь, что должна. Я хочу знать о нем всё, даже то, что должно приводить меня в ужас. А может, именно это в первую очередь.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

Долгая пауза. Затем он тихо отвечает:

— Двенадцать.

Резко открываю глаза, глядя на его грудь; дыхание перехватывает. Не знаю, что я ожидала услышать, но точно не это.

— Двенадцать, — повторяю едва слышно. Слегка отодвигаюсь и поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. — Кто это был?

Призрак на меня не смотрит. Его взгляд устремлен в потолок, лицо непроницаемо. Но я кожей ощущаю, как он меняется: как каменеют мышцы под моей рукой, как его объятия не слабеют, но становятся какими-то другими.

Напряженными.

Обреченными.

— Мои родители. — Это признание слетает с его губ вместе с выдохом, тише шепота.

Я замираю. Непроизвольно, но знаю, что он это почувствовал. На его скуле дергается желвак, в глазах мелькает настороженность.

— Вот почему я не хотел тебе рассказывать, — говорит он. — Я знаю, как сильно ты любила своих родителей.

Сажусь, всё еще прижимаясь к его боку, но теперь я могу рассмотреть его лицо.

— Призрак…

Он не поднимает глаз, но я вижу тяжесть этого признания на его лице. Вижу, как он внутренне собирается, готовясь к моей реакции. Впервые на моей памяти он дает слабину.

Этот человек никогда не сомневается.

Пульс гулко стучит у меня в ушах.

— Почему?

— Потому что они были монстрами.

Слова звучат так тихо, что я едва их разбираю. То, как он это говорит — с абсолютной, бесповоротной уверенностью, — заставляет сердце болезненно сжаться.

У Призрака много граней. Убийца, психопат, человек, который утаскивает людей во тьму и не позволяет им выбраться обратно. Но вот кем он точно не является, так это лжецом. Если он говорит, что они были монстрами, — я ему верю.

Но в голове всё равно всё идет кругом. Я всю жизнь оплакивала своих родителей. А он…

Он своих убил.

Пытаюсь обрести голос, но с губ срывается лишь шепот. Чего я боюсь больше: задать вопрос или услышать ответ?

— Что они с тобой сделали?

Призрак наконец-то поднимает на меня глаза, и я оказываюсь к этому не готова. Тот холодный, безжалостный человек, который без тени раскаяния пытал и убивал, никуда не делся. Но где-то под этой броней скрывается другая часть него — израненная и сломленная.

— Дело не в том, что они сделали со мной, — отвечает он. — Дело в том, что они сделали с ней.

Сердце болезненно сжимается.

С ней.

Он говорит о ком-то важном. О ком-то, кто важен до сих пор.

Осознание бьет под дых, вышибая воздух из легких. Для него родители были не просто монстрами. Они причинили боль тому, кто был ему дорог.

Тому, кого он любил.

Имя само срывается с губ прежде, чем я успеваю об этом подумать:

— Эбби.

Призрак замирает.

Абсолютно неестественная, пугающая неподвижность. Словно что-то внутри него в одночасье отключилось. Или умерло.

Он сжимает челюсть, и в течение долгого, мучительного мгновения мне кажется, что он не ответит. Затем Призрак один раз кивает. Движение едва заметное, но оно ощущается весомее всего, что он когда-либо мне говорил. Это видно в том, как он избегает моего взгляда. В том, как его пальцы крепче сжимают моё запястье, словно он готовится к чему-то…

К отвержению.

Я протягиваю руку, беру его лицо в ладони и заставляю посмотреть на меня. Его глаза блестят, но за яростью и безумием кроется нечто большее.

Что-то израненное.

Что-то человеческое.

И это разбивает мне сердце.

Я не говорю, что мне жаль. Вообще ничего не говорю. Просто обнимаю его, поглаживая большим пальцем по скуле. Затем по щеке. По коже над его разбитым сердцем.

Потому что не знаю, как это исправить.

Но я точно знаю, что Призрак — не просто убийца или монстр. Или мужчина, которым я не могу насытиться. Он боец.

И внезапно все в нем обретает смысл.

Призрак не шевелится, не произносит ни слова. Просто смотрит на меня, ожидая неизбежного. Ожидая, что я посмотрю на него иначе.

Но мой взгляд не меняется.

Потому что я уже знаю. Я вижу это в том, как он двигается, как думает, как убивает без колебаний. Его жестокость — не просто инстинкт… Это способ выжить. Это шрам, глубоко выжженный в его душе, такой же, как шрам на его лице, навсегда оставшийся с ним. Часть его, которая останется с ним навсегда.

— Что они с ней сделали? — спрашиваю я.

Призрак отвечает не сразу. Его взгляд становится отстраненным, словно он смотрит на то, чего я не вижу. Или собирается с духом.

Когда он все-таки отвечает, его голос пугающе спокоен:

— Мой отец был не просто злым пьяницей. Он был демоном. Я принимал побои каждый раз, когда ему нужно было что-то разбить, чтобы защитить ее. — Он издает горький, невеселый смешок. — Но однажды ночью этого оказалось недостаточно.

Тошнота подкатывает так стремительно, что я едва сдерживаюсь.

Взгляд Призрака пуст, руки сжаты в кулаки, всё его тело напряжено.

— Я лежал на полу и не мог пошевелиться. Думал, смогу убедить его ударить меня. Убить меня. — Его кадык дергается, когда он сглатывает. — А потом я услышал ее крик.

Прижимаю пальцы к губам, заставляя себя не реагировать и подавить рвотный позыв.

— Я пытался встать. Пытался… — Он обрывает себя, дыхание становится чуть тяжелее, словно он переживает это прямо сейчас. — Но к тому времени, когда мне это удалось… было уже слишком поздно.

Качаю головой — не от недоверия, а в знак протеста против образов, которые рисует воображение. Я не хочу этого видеть. Не хочу представлять тот момент, когда Призрак понял, что всё бесполезно. Всё кончено.

— Ей было три года, — бормочет он. — И у нее не было ни единого, блядь, шанса.

Слезы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Пока нет.

— А мать? — Он горько усмехается. — Просто стояла там. Она не кричала. Не пыталась его остановить. Просто смотрела.

К горлу подступает всхлип, но я его проглатываю. Все тело дрожит от сдерживаемого горя. И ярости.

— Поэтому ты убил их. — Слова звучат хрипло, но это не вопрос.

Его взгляд метнулся к моему, тьма в его глазах безгранична.

— Нет. Вот почему я порезал их.

Воздух между нами сгущается, наполняясь чем-то более тяжелым, чем боль, и более густым, чем кровь. Я тянусь к нему, переплетаю свои пальцы с его и сжимаю его руку так крепко, что становится больно.

— Мне так жаль, — шепчу я, хотя слов недостаточно. Их никогда не будет достаточно. Но я все равно их произношу.

Призрак не отвечает и не отстраняется. Просто сидит, неподвижный как камень, и травма его прошлого давит на нас обоих.

Затем, спустя целую вечность, он выдыхает — медленно и размеренно, словно заставляя себя дышать.

— Я был недостаточно взрослым, чтобы убить их быстро. У меня еще не было сил.

По моему телу пробегает дрожь.

— Отец был крупнее и сильнее, — говорит он. — А я был всего лишь ребенком.

Сжимаю его ладонь. Его пальцы крепче смыкаются на моих.

— Первый удар ножом его не убил, — продолжает Призрак безучастным тоном. — Как и второй. И третий. Но смеяться он перестал.

Я осознаю, что дрожу, только когда большой палец Призрака проходится по моим костяшкам. Его прикосновение легкое. Почти… осторожное.

Его голос становится тише.

— А она даже не закричала, знаешь?

Мне требуется секунда, чтобы понять, что он говорит о матери.

Он стискивает челюсти так сильно, что на шее вздувается вена.

— Она стояла и смотрела, как он избивал Эбби. И она, блядь, стояла и смотрела, как я убивал его.

Призрак наконец поворачивается ко мне, и я едва не вздрагиваю от муки, полыхнувшей в его взгляде.

— А когда все закончилось, она посмотрела на меня так, будто монстром был я.